Но месяц спустя, в апреле 1945-го, квартира И. тоже пострадала от бомбежки. Они уехали из Токио в префектуру Ибараки, в сотне километров к северу. Впервые Сада жила в деревне. И. продолжал работать в Токио и ездил туда каждый день на поезде, вставая в пять утра. Много раз он едва избегал гибели, потому что поезда были излюбленной целью бомбардировщиков. «Ради моей работы мне и умереть не страшно», – гордо заявлял он, возвращаясь вечером домой. Тем временем Сада осваивалась на земле. Ей помогали и давали советы крестьяне, у которых они жили. Она научилась выращивать овощи. Огурцы с ее огорода И. нашел исключительно вкусными, и она была горда. Физический труд захватил ее. Она носила воду из колодца, таскала корзины навоза для удобрения своих грядок. Ей нравилась эта жизнь на лоне природы. Они прожили там полгода, до конца войны.
После трагедии Хиросимы и Нагасаки 6 и 9 августа 1945-го выступление императора Хирохито было записано и передано по радио 15 августа в полдень. Он объявлял о капитуляции Японии и отречении от своего божественного статуса. Впервые император напрямую обратился к нации. Его речь навсегда обозначит для Японии окончание Второй мировой войны, хотя акт о капитуляции будет подписан 2 сентября. Народ не поверил своим ушам, потом впал в уныние. В то же время все как будто вздохнули с облегчением. И. хотел вернуться в Токио. Сада предпочла бы остаться в деревне. Они снова поселились у Инабы, пока искали жилье. Сада отнеслась к американским оккупантам благосклонно. Ей тяжело дался период японского национализма. Она была из тех, кто радовался поражению – а не только концу войны. Ей никогда не были близки военные ценности соотечественников.
Японцы опасались бесчинств американских солдат. Они им не доверяли. Страх перед изнасилованиями заставил правительство открыть публичные дома специально для оккупантов. Население несколько успокоилось. За исключением редких случаев, джи-ай вели себя вполне уважительно. Война действительно закончилась. А оккупация вылилась в беспрецедентную свободу нравов. После поражения грубый и разнузданный секс был на виду повсюду. Он стал для немногочисленных modern girls разрядкой, в которой смешались отторжение старого порядка и стремление забыть годы войны. Но из-за общения с оккупантами и под влиянием окружающего хаоса и лишений многие молодые японки на улицах, в кабаре, в подпольных игорных заведениях превращались в женщин-секси, кокетничали, носили высокие каблуки. Они открыто ходили под ручку с джи-ай, позволяли обнимать и целовать себя, при случае соглашались стать их подружками. Они считали себя свободными. Токио был разорен, в стране царила крайняя нищета. Это была завуалированная форма проституции. За рулем своих джипов молодые и горячие победители-янки имели все основания считать себя любимыми и желанными. Эти девочки, которых прозвали «западными цыпочками», и не думали прятаться. Они знали три слова по-английски, без счета курили «Лаки Страйк» и жевали резинку. Случалось, их оскорбляли и даже били японцы, видевшие во всем этом знак унижения японского народа американцами. Более драматичной была судьба женщин без средств – солдатских вдов или дожидающихся мужей из плена, – которые, дойдя до крайности, были вынуждены продавать свое тело, чтобы кормить детей. Наконец, в низах процветала массовая проституция, которую признавали и допускали. Больше сотни проституток околачивались ночами вокруг парка Уэно. Конкуренция была жестокой. Некоторые показывали свои интимные места – на несколько секунд, пока горит спичка.
Когда Сада была гейшей, ей уже приходилось иметь дело с гайдзинами. Каких только мужчин она не встречала. Будь она моложе – в 1946-м ей был сорок один год – или одна и без средств к существованию, она наверняка связалась бы с каким-нибудь офицером оккупационной армии. Между ними могла бы возникнуть идиллия по примеру романтических отношений американцев и японок, которые, как правило, не одобрялись с обеих сторон Тихого океана, а через несколько лет были сняты на кинопленку и идеализированы Голливудом в таких фильмах, как «Дом из бамбука» и «Сайонара».
Что до Инабы, который принял их с мужем под своим кровом, он быстро приспособился к присутствию джи-ай. Он продолжал спекулировать на черном рынке и даже изъявил желание работать на оккупационные силы. Вечерами он иногда приносил консервы, галеты, пакетики супа, кофе, шоколад и, конечно, американские сигареты. Жизнь мало-помалу входила в колею. Открывались общественные бани. Но за всем приходилось отстаивать очереди. Чтобы попасть к парикмахеру, надо было потратить целый день. Не говоря уже об отключении электричества. Число японцев, желающих выучить английский, выросло в разы всего за несколько недель.
Однажды Инаба пригласил домой людей, которые знали, кто такая Сада, и она понимала, что, несмотря на все расшаркивания, они будут говорить за ее спиной о ней и ее прошлом. Она снова жила в страхе. Случайное слово, сорвавшееся с любых уст, могло дойти до ушей ее мужа. Положение ее становилось невыносимым. Ей хотелось одного: уехать как можно скорее. Она уговорила И. перебраться в Сайтаму, городок в тридцати километрах к северу от Токио. Это было нелегко. Она страдала, требуя от него этой жертвы, но только так могла сохранить свою анонимность. Она взяла с собой буддийский алтарь, которым так дорожила.
В Сайтаме никто не знал, кто она. Ее муж был добр и великодушен. Пережив тюрьму и войну, она говорила себе, что заслужила тихое и спокойное будущее.
Июльским днем 1947-го Сада села в поезд, который довез ее до центра Токио за тридцать минут. Она побродила по магазинам одежды в районе Нихонбаси, а возвращаясь вечером на вокзал, случайно зашла в книжную лавку. Кровь застыла у нее в жилах: ее имя красовалось на обложке книги: «Эротические откровения Абэ Сады». Над заголовком значилось: «Продано 100 000 экземпляров». Не раздумывая она взяла книгу в руки и с опаской принялась ее листать. Это было похоже на американские pulps, популярные журналы, напечатанные на дешевой бумаге. Книга представляла собой признания Абэ Сады автору, некому Кимуре Итиро. Он опирался на полицейские протоколы допросов, которые тайно ходили по рукам. Не он один их использовал. И другие после войны, вдохновившись ими, публиковали романы и писали пьесы на основе этого дела. Сада об этом знала и не брала в голову, хотя описывали ее всегда не слишком лестно. Порой ее представляли умершей, потому что пресса не писала о ней после ее выхода из тюрьмы. Вполне можно было предположить,