Стремление Бэкона к продвижению серьезной науки преследовало практическую цель — улучшить участь человечества за счет более глубокого понимания природы и контроля над ней. Вопреки распространенному мнению, будто он был лишь теоретиком метода, а не практикующим ученым, Бэкон действительно занимался прикладной наукой, выстраивая физическую систему и проводя эксперименты. Именно в результате эксперимента по замораживанию (он набил тушку мертвой курицы снегом, чтобы проверить, как долго она сохранится) он простудился и умер. Его физическая система, будучи геоцентрической и все еще слишком многим обязанной Аристотелю, несмотря на его неприятие схоластики, не продвинула науку вперед.
Тем не менее он внес два важнейших вклада. Первым было его отстаивание идеи сотрудничества в науке, которая, следовательно, требовала институциональной основы для совместных экспериментов и обмена идеями. Маги и оккультисты его времени были скрытны и держали свои знания при себе, не желая, чтобы другие их опередили. Бэкон понимал, что прогресс требует коллективных усилий, и активно выступал за это; развитие науки доказало его правоту.
Второй его вклад заключался в самой идее научного метода. Он набросал эти идеи в своей более ранней работе «О преуспеянии наук» (The Advancement of Learning) 1605 года и развил их в труде «Великое восстановление наук» (Instauratio Magna), одна часть которого, «Новый органон наук» (Novum Organum Scientiarum), опубликованная в 1620 году, имела особое значение.
Как эмпирик Бэкон утверждал, что наука должна основываться на наблюдении за фактами, которые подкрепляют организующие и объясняющие их теории. Это воззрение часто карикатурно представляют так, будто исследователям следует собирать наблюдения наугад, а затем подбирать теорию для их объяснения; однако Бэкон имел в виду совсем не это. Тем не менее в эту карикатуру верили многие — даже Ньютон и Дарвин разделяли это мнение, причем оба его одобряли. Во втором издании «Начал» (Principia) Ньютон писал: «гипотезам... нет места в экспериментальной философии. В этой философии предложения выводятся из явлений и обобщаются посредством индукции». Точно так же Дарвин в своей «Автобиографии» (Autobiography) писал: «мне казалось... что, собирая все факты, которые так или иначе касаются изменчивости животных и растений в одомашненном состоянии и в природе, можно пролить некоторый свет на эту проблему в целом. Свою первую записную книжку я завел в июле 1837 года. Я работал на истинно бэконовских принципах и без всякой теории собирал факты в огромных масштабах».
Точно так же, то, что сам Бэкон понимал под своим методом, гораздо ближе к современному общепринятому представлению о том, что наблюдения собираются для проверки сформулированной заранее гипотезы, которая определяет, какие именно из этих наблюдений будут иметь значение для ее опровержения или подтверждения. Это изложено в «Плане» «Великого восстановления наук» (Instauratio Magna):
«...наибольшее изменение, вносимое мною, касается самой формы индукции и выносимого на ее основании суждения. Ибо та индукция, о которой говорят логики и которая движется путем простого перечисления, есть вещь детская; она делает выводы наугад; она всегда уязвима перед противоречащим примером; она принимает во внимание лишь то, что известно и обычно, и не ведет ни к какому результату. Между тем науки нуждаются в такой форме индукции, которая анализировала бы опыт, разделяла его на части и путем надлежащего исключения и отбрасывания приводила к неизбежному выводу».
Этот метод носит подчеркнуто эмпирический характер, опираясь на наблюдение и эксперимент как на фундамент. Он в некотором роде предвосхищает то, что теперь известно как «методы Милля» — по имени Джона Стюарта Милля, изложившего теорию индукции в своей «Системе логики» (System of Logic) (1843). Бэкон сознавал скептические возражения против опоры на чувственный опыт, но у него был ответ: мы должны «принимать за достоверные непосредственные показания чувств, когда они находятся в должном состоянии... сами же показания чувств я всесторонне просеиваю и исследую. Ибо несомненно, что чувства обманывают; но в то же время они дают средства для обнаружения собственных ошибок... с помощью экспериментов. Ведь тонкость экспериментов гораздо выше тонкости самих чувств, даже когда они подкреплены совершенными инструментами; я имею в виду такие эксперименты, которые искусно и преднамеренно разработаны специально для разрешения исследуемого вопроса».
Примечательной чертой мышления Бэкона является то, что оно должно руководствоваться практическими знаниями, накопленными в ремеслах и промыслах, опытом строителей, мясников, плотников, земледельцев и моряков — людей, которые знают свои материалы, знают саму природу, имеют практический опыт того, как все устроено и что из этого можно сделать. Таким образом, по его словам, мы гарантируем, что основой исследования будет то, каковы вещи на самом деле, а не то, какими мы их себе воображаем:
«Основание этого восстановления должно быть заложено в естественной истории, причем нового рода и собранной по новому принципу... Ибо, во-первых, цель предлагаемой мною естественной истории... состоит в том, чтобы пролить свет на открытие причин и снабдить младенчествующую философию ее первой пищей... Я имею в виду историю не только природы свободной и предоставленной самой себе (когда она следует собственному течению и совершает свое дело своим путем) — какова история небесных тел, метеоров, земли и моря, минералов, растений, животных, — но в гораздо большей степени природы стесненной и ограниченной; то есть когда искусством и руками человека она выводится из своего естественного состояния, сжимается и формуется».
Настаивая на совместном эмпирическом методе, Бэкон призывал к чему-то революционному на фоне долгого господства религиозной доктрины и априорных рассуждений, которые управляли мыслью почти тысячелетие до него. Однако его подход не был новым: это было восстановление того отношения к познанию, которое вдохновляло первых философов древности, таких как Фалес, полагавшихся на наблюдение и разум вместо авторитета и традиции.
Соответственно, труды Бэкона способствовали изменению отношения к природе знания, что помогло родиться разуму Нового времени*. Общепринятым всегда было мнение, что древние превосходили по мудрости последующие поколения, а их эпоха была Золотым веком, на который потомки могли лишь взирать с благоговением. Какое-то время потомки были правы: в «темные века» под гегемонией Церкви многие знания были утрачены. Свидетельством чему служит то, сколько