Протягивает снимок. Вижу молодое застывшее мертвое лицо.
– Она самая, – выдавливаю хрипло.
– Мамаше еще не сообщили, так что первым передашь ей «приятное» известие, – беззаботно калякает Акулыч. – Симпатичную роль я тебе уготовил, а? Ну, валяй, птаха, действуй по плану.
Надев «запасную» куртку, которую прихватил на всякий случай, звоню Французу. Мяука-секретарша без долгой канители связывает меня с шефом.
– Есть результат? – сразу интересуется Француз.
– Да кое-чего нарыл, однако, – скромно признаюсь я. – Хоть сейчас могу показать душегуба в самом что ни на есть натуральном виде.
– Ты меня заинтриговал, сыч. Прямо сейчас?
– Именно. Давай так. Я по-быстрому подлетаю к тебе, и отправляемся.
– Значит, предстоит королевская охота, сыч? Жду.
Засовываю мобильник, в котором отзвенел лирический тенор Француза, в карман куртки и переглядываюсь с Акулычем.
– Хлопцы, по коням, – командует Акулыч.
Один из ментов остается стеречь окоченевающее тело киллера до прибытия экспертов, остальные усаживаются в «газель». Влезаю в «жигуль», и мы отправляемся к Французу. Причем «газель» следует за мной на приличном расстоянии вроде почетного эскорта.
Я возбужден так, что постоянно осаживаю себя, чтобы на радостях не вляпаться в аварию. Если только останусь жив, высосу столько пива, сколько примет желудок, и отрублюсь со вздутым пузом и счастливой мордой. Когда подкатываю к гостинице «Губернская», где размещается офис «Одиссея энд Орфея», ощущение собственной неуязвимости достигает апогея.
Француз нетерпеливо околачивается у входа. С ним два охранника. Одного узнаю сразу – этот достался бандиту в наследство от Клыка. Второй мне незнаком – великан с вытянутым унылым рылом. На Французе длинное бледно-бежевое пальто. Если Клык откровенно предпочитал черное, то этот, похоже, изображает из себя светлого ангела.
– Наши ноги в ботфортах и уже в стременах. Едем? – визгливо спрашивает он.
– Двигай за мной, – коротко бросаю я, возвращаясь к «жигулю».
И. о. президента «Одиссея энд Орфея» и его чудо-богатыри забираются в немыслимых габаритов джип. Теперь меня, как вип-персону, сопровождают две тачки с девятью гавриками. Мое самомнение взлетает до космических высот.
Въезжаю в уже знакомый двор, образованный недавно отгроханными элитными домами, такими трогательными, сказочными, что наворачиваются слезы умиления. Вскоре здесь разобьют цветники и организуют рай земной, но сейчас двор пуст и мрачен. Паркуюсь. Рядом останавливается гигантская колымага с Французом и телохранителями. «Газель» где-то подзадержалась, чтобы не светиться.
– Куда ты завел нас, Сусанин вонючий? – грозно восклицает Француз, когда его ноги в черных, до блеска начищенных туфлях касаются грешной земли. – Шутки шутить вздумал?
– Все по-честному. Или не хочешь увидеть убийцу Клыка?
– Гляди, если разыгрываешь, лучше признайся сразу. Вместе посмеемся.
Не ответив, направляюсь в сторону дома, слыша за спиной шаги своей немногочисленной свиты. Задержавшись на короткое время возле сурового консьержа, поднимаемся на второй этаж. Нас уже ждут. Вваливаемся гуртом в просторную прихожую. Я – замыкающим, укрываясь за широкими спинами.
– По какому делу, господа? – игриво интересуется женский голос.
– Да вот привел нас… – отвечает за всех Француз. – Где же он?.. Эй, ты где? – оборачивается он ко мне.
Следом, свернув бычьи шеи, на меня уставляются морды охранников.
Вот он, мой звездный час! Выступаю на авансцену. От лучезарной улыбки трещат щеки.
– А вот и я! – заявляю радостно, как рыжий клоун.
Но моему появлению здесь не рады. Женщина в зеленоватой тунике и пикантно обтягивающих точеные ножки лосинах не сводит с меня оторопелого взгляда, точно видит выходца из могилы. У ее ног бульдожек Джерри – два печальных красных глаза, черный нос, обвислые щеки, короткое тельце и четыре кривоватые лапы.
– Как приятно, что хозяйка назвала нас господами, – продолжаю я придуряться, чувствуя себя на верху блаженства. – Может быть, пригласите господ в комнату, Лариса?
– Раздевайтесь, проходите, – глухо произносит она.
Раздеваемся, проходим. Роскошная люстра нависает над нами, как солнце богатых. Француз и Лариса усаживаются в кресла. Жлобы остаются стоять, преданно торча рядом с бандитом. Бульдожек укладывается у ног хозяйки и прикидывается спящим. На фоне дорогой мебельной кожи Лариса и вальяжный Француз (в костюме персикового цвета) выглядят аристократами. Охранники рядом с ними – как два неуклюжих холопа.
– Все мы здесь – люди свои, – обращаюсь с речью к собравшимся, – так что канителиться не будем. Я обещал Французу предъявить убийцу Клыка… Вот он! – Торжественно указываю на Ларису и добавляю сконфуженно: – Вы уж, хозяюшка, извиняйте. Сам понимаю, некультурно тыкать пальцем, тем более в даму.
– Да ты рехнулся, сыч, – вскипает Француз.
– Не-а, – весело заявляю я. – Первый Ларисин муженек имел с Клыком некие деликатные деловые отношения (которые тебе известны). Но однажды – на свое несчастье – с компаньоном не поладил, после чего навек успокоился. На освободившееся местечко заступил зам убитого, старый холостяк. Лариса тут же его к рукам прибрала. Но теперь ей стало яснее ясного, что Клык – партнер не из лучших, прижимистый больно, и решила она хлопчика устранить. В ситуации она разобралась досконально и знала наверняка: заменят Клыка тобой. И постаралась стать твоей любовницей…
Охранники разом принимаются тупо лыбиться.
– Ты что, свечку над нами держал? – пронзительно спрашивает Француз. – Поаккуратнее со словами, сыч.
– Да было бы чего скрывать, дело житейское… Но продолжим. Я уже подозревал, что Клыка ухайдакала Лариса, однако с доказательствами было не густо. Тогда я показал ей Лету, дочку ее, ставшую проституткой, и назвал хозяина борделя. Кликуха у него в детстве была Серый. Надеялся, что взыграют в Ларисе материнские чувства и кончит она Серого. А наймет того же киллера, что пристрелил Клыка. У нас ведь фирм по оказанию столь щекотливых услуг не имеется, дело пущено на самотек. И если уж нашла она душегуба-профессионала, то ему же поручит и второе убийство. А у меня будет доказательство ее причастности к смерти Клыка…
– А ты опасен, сыч, – задумчиво произносит Француз.
– Месяц прождал. Ничуть не бывало. И дочурку из дома терпимости не вызволяет, и Серый живее всех живых. Наконец дождался. Завалили Серого.
– Так это она?.. – осведомляется Француз.
– Вряд ли. Клыка хлопнули из «макара», а Серого – из снайперской винтовки. Другой почерк.
– И неизвестно, кто твоего Серого заказал? – не отстает Француз, и его томно-влажные глаза обретают твердость, становясь схожими с глазами Клыка.
Отрицательно мотаю головой. И продолжаю:
– Тогда я решил Ларису слегка пошантажировать. Классический прием. Позвонил, наплел про папочку с разоблачительными документами и потребовал бабло. Будь она не причем, посмеялась бы весело надо мной. А если и впрямь убила и решила заплатить, захотела бы сначала с бумагами ознакомиться. А она сразу согласились выложить сумму. Значит, понял я, Клыка угрохала, а теперь собралась чикнуть меня. Так и оказалось. Но ваш Брут промахнулся, мадам. Цезарь – жив.
Сгубит вас жадность, мадам. Когда я показал вам Лету, наверняка ведь сначала хотели ее спасти, а злодея примерно наказать. А потом понемногу успокоились, уговорили себя, что Леточке уже не помочь. Потому как сладкая жизнь вам дороже дочери.
– Ну, это уже слишком! – исступленно вскрикивает Лариса. – Неужели здесь не найдется мужчины, который заткнет рот этому… этому скоту?!.. Джерри!
Мгновенно очнувшись от притворного сна, пес пружинисто взлетает на лапы. Зенки сверкают, с языка на ковер течет слюна. Только и ждет приказа порвать меня на ремешки. Зоологический страх парализует мои конечности. Деревенею и становлюсь плоским, как фигурка из фанеры.
– Так ведь киллер-то жив, – говорю тихо и сам удивляюсь, насколько естественно звучат эти слова. – Он и признался, что вы наняли его убрать Клыка, а потом и меня.