— Маэ-гери, — пояснил Олсен. — И маваси-гери. Передний и круговой. Если знаешь как — троих можно за двадцать секунд раскидать, и не вспотеешь. Я работал с Кловисом дольше всех, минуты две. Пожалел пожилого человека, только руку сломал, когда выбил ключ.
— Под залог не отпустили?
Хэнк повесил голову:
— Судья по-началу готов был, начал расспрашивать. Но я ему нагрубил…
— Понятно.
Я смотрел на него с чистым, неподдельным интересом. Настоящий ученик окинавских стариков. Мироздание мне явно подмигивало. Вопрос с залогом был вполне решаемый. Да и с пострадавшими.
— Хэнк. А меня поучишь? Заплачу.
Он покосился. Чётки снова медленно поползли между пальцами.
— А тебе зачем? Я смотрю — ты не из тех, кому в драку надо лезть.
— Защищаться. — Я полез в свой свёрток, развязал простыню, достал блок «Лаки», сорвал целлофан, выщелкнул две пачки. Положил на стол. — Это аванс. В неделю. Будем считать, что у нас урок-другой каждый день.
Он посмотрел на пачки. На меня. Хмыкнул.
— Кит, — сказал он, — расслабься. У нас тут на «белом» блоке сейчас тихо. Его держит капо Джанко, из коза-ностры. У него тут целое отделение — человек десять-двенадцать своих, сидельцев из итальяшек, плюс кто-то на побегушках, плюс часть охраны прикормлена. На его блоке никого пальцем не трогают без его слова. А если за тебя замолвят словечко…
Он не договорил, но посмотрел вопросительно.
— Замолвят, — сказал я уверенно.
Хэнк кивнул, мир он повидал и уже кое-что понимал в людях.
— Тогда, Кит, у тебя тут будет всё, что захочешь, — сказал он. — Радио на две станции, газеты с утра, как пришли. Книжки из библиотеки, какие захочешь, в частном порядке. Еду — за сигареты — приносят из ресторанов. «У Майка», стейк-хаус через два квартала, у них тут связь. «Чен Ли» по китайской части — лапша, утка, бывает крабы. Спиртное — есть и бухло. Бутылочка «Джим Бим» в тумбочке, если нужно, прячется в полотенце. Только пьём аккуратно, без скандала.
— А девочки? — пошутил я.
Хэнк коротко вздохнул. Покачал головой.
— Нет, Кит. Вот с этим — не получится. С девочками тут действительно беда. Это уже даже Джанко устроить не сможет. Там слишком много охранников надо подкупить разом, и обязательно кто-то один настучит, такая публика. Так что по этой части — терпи до воли.
Я посмотрел на голую Мэрилин, изогнутую на красном бархате, и глубоко вздохнул. Что такое воздержание и как с ним бороться?
Глава 7
После того, как я устроился, перекусил крекерами с арахисовым маслом, которыми меня любезно угостил Хэнк, меня на разговор позвал местный капо. Подобной беседы стоило ожидать, я к ней морально готовился — так что отправился туда со спокойной душой. Ничего не скрываю, говорю все, как есть. Опытные сидельцы и так все узнают — весточки с воли тут получают небось мгновенно. Телефон то доступен…
Я ожидал, что меня поведут куда-то в комнату отдыха или в столовую вне служебного времени — куда ещё можно человека подвинуть для тихого разговора в тюрьме. Но меня привели в вип-камеру. По-другому ее не назовешь.
Помещение, в которое я ступил, к окружной тюрьме графства Лос-Анджелес имело отношение ровно такое же, какое спальня курортника в Майами-Бич имеет к больничной палате. Метров шесть на четыре. Окно во всю стену, без сетки, открытое, со свежим калифорнийским декабрьским ветром. На полу — настоящий ковёр, бордовый, с восточным узором, старый, но дорогой. Двуспальная кровать у дальней стены, с настоящим матрасом — не казённым, серым, а нормальным, белым, с белым же бельём и тяжёлым шерстяным пледом. Тумбочка с настольной лампой. Этажерка с книгами — итальянские корешки, английские корешки, томик Библии сверху. Видимо для солидности. Стол посередине комнаты, под лампой с зелёным абажуром. На столе — бутылка «Джонни Уокер», две стопки толстого стекла, пепельница из тяжёлого хрусталя, и колода карт, разложенная пасьянсом. Два стула. На стене над кроватью — большой деревянный крест. Над крестом — фотография в рамке, женщина средних лет в чёрном платье, видимо, мать. Под крестом — другая фотография, женщина помоложе, с тремя детьми. Видимо, не мать.
В углу, на двух деревянных ящиках, сидели два молодых парня в одинаковых майках. Один читал «Расинг Форм». Другой — ничего не читал, просто смотрел на меня. У второго на коленях лежал свёрнутый кухонный фартук. В свёрнутом фартуке — я заметил — что-то длинное и узкое, обмотанное тряпкой. Заточка, видимо. Так, на всякий случай.
А в торце стола, спиной к окну, в собственном плетёном кресле с подушкой за шеей, сидел капо Джанко.
Лет пятьдесяти-пятидесяти пяти. Совершенно лысый — даже без обычной полоски волос вокруг затылка, голый череп блестел в свете лампы. Тяжёлый, плотный, с круглым животом и круглыми мощными плечами; руки толстые, в густых тёмных волосах, на запястье — тяжёлый золотой браслет. Сидел он в одной майке-«алкоголичке» — и даже из-под майки на грудь уходила тёмная курчавая поросль. На толстой шее — золотая цепь с массивным крестом, тоже золотым, поверх майки. Капельки пота выступали на лысине, на висках, в складках под подбородком. Не от жары — от веса. Толстым людям в этом возрасте всегда жарко.
Лицо у него — не злое. Уставшее, скорее. Большие тёмные глаза с мешками под ними. Губы — мясистые, обрамлённые двумя глубокими складками от носа. Когда он на меня посмотрел, складки эти поднялись чуть вверх — попытка улыбнуться.
— Кристофер Миллер. Слышали, слышали. Присаживайтесь.
Я сел напротив. Двое в углу даже не пошевелились.
Джанко разлил виски в обе стопки. Молча придвинул одну ко мне.
— За знакомство, — сказал он коротко.
— За знакомство, — согласился я.
Чокнулись, выпили. Виски был настоящий, не разбавленный, с дымной торфяной нотой. Я в прошлой жизни такой пил в дубовом баре «Метрополя» по тысяче рублей за порцию.
Джанко поставил стопку, посмотрел на меня — спокойно, без любопытства, тем взглядом, каким смотрит управляющий банка на нового клиента, пришедшего открыть счёт.
— Я, мистер Миллер, про вас не только слышал, но и в газетах читал. Журнал ваш — «Ловелас», правильно? Издатель?
— Издатель.
Помолчал. Поднял свою стопку, поглядел сквозь неё на лампу. Опустил.
— Вот что я хотел