— Слушаюсь, ваше величество, — Бенкендорф склонил голову. — Всё будет исполнено.
— И ещё, Александр Христофорович. — Голос императора стал тише, но оттого не менее опасен. — Присмотрите за ней. Мне нужны сведения о всех её контактах. Кто бывает в Стрельне, с кем переписывается. Если она позволит себе что-то ещё… — Он не закончил, но Бенкендорф понял.
— Воля вашего величества будет исполнена.
— Ступайте.
Стрельня. Усадьба графа Орлова. Два дня спустя.
Графиня Орлова сидела в гостиной, разбирая утреннюю почту. Настроение было превосходным — портрет удался на славу, Козрое Дузи обещал закончить его через неделю.
В дверь постучали, и вошёл дворецкий с серебряным подносом.
— Ваше сиятельство, прибыл нарочный из Петербурга. Просили передать срочно.
— Читайте, — лениво бросила графиня.
Дворецкий развернул пакет, пробежал глазами текст и вдруг побледнел.
— Ваше сиятельство… я не смею…
Ольга Александровна подняла голову, заметив его смятение.
— Дайте сюда.
Она выхватила бумагу, прочла. Лицо её застыло, потом медленно наливалось краской.
— Это всё? — спросила она ледяным тоном.
— Так точно, ваше сиятельство. Более ничего.
— Ступайте.
Дворецкий исчез мгновенно.
Графиня осталась одна. Бумага дрожала в её руках.
«Высочайшее повеление: графине Орловой временно воздержаться от посещения двора по состоянию здоровья. До особого распоряжения».
Ни подписи. Ни печати. Только сухая казённая фраза.
— Вот как… — прошептала она.
Она хотела разорвать бумагу, но сдержалась. Аккуратно сложила, положила на столик.
— Хорошо, — сказала она уже спокойно, но глаза её горели холодным огнём. — Поиграем в вашу игру, ваше величество. Посмотрим, кто устанет первым.
Она позвонила в колокольчик. Вошёл дворецкий.
— Передайте графу, что я жду его к обеду. И велите заложить карету — завтра утром я еду в город.
— Но, ваше сиятельство, повеление…
— Я сказала — в город, — отрезала графиня. — По личным делам. Дворца я не посещаю. Или вы хотите учить меня, как исполнять высочайшие повеления?
Дворецкий поклонился и вышел.
— Я сказала правду, и за эту правду меня наказывают. Что ж, тем хуже для них.
Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой.
— Посмотрим, Александра Фёдоровна, кто будет смеяться последним.
Граф Алексей Фёдорович Орлов вошёл в гостиную стремительно, не снимая шинели. Он только что вернулся из Петербурга, где ему передали содержание высочайшего повеления — неофициально. Лицо его было мрачнее тучи.
Ольга Александровна стояла у камина, держа в руках уже остывшую чашку чая. Увидев мужа, она медленно поставила её на каминную полку.
— Ты уже знаешь? — спросила она спокойно, но в глазах застыла настороженность.
— Знаю, — глухо ответил Орлов, сбрасывая шинель на ближайший стул. — Весь Петербург уже знает. — Он подошёл к жене вплотную. — Ольга, что ты наделала?
— Я сказала правду, — графиня не отвела взгляда. — Вслух. При свидетелях. Правду, о которой все молчат, но думают.
— Правду⁈ — граф повысил голос, но тут же осёкся, бросил взгляд на дверь. — О какой правде ты говоришь? О том, что сына императрицы назвали… — Он не договорил.
— Да, я это сказала. И не отрекаюсь. Ты сам знаешь, Алексей: наша семья — не прислуга при дворе. Николай наш единственный сын и я не желаю чтобы он был игрушкой для великого князя.
— Игрушкой? — Орлов усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ольга, речь шла о детских играх! О том, чтобы мальчики росли вместе, дружили! А ты из этого сделала…
— Что сделала? — графиня вдруг повысила голос. — Я защитила честь своей семьи. Своей крови. Я не позволю, чтобы моего сына воспитывали как шута при дворе!
Граф отвернулся.
— Ты понимаешь, что теперь… — Сказал он тихо. — Меня не тронут. Я дал клятву императору, и он её помнит. Но ты… — он обернулся, — ты теперь persona non grata. До особого распоряжения. Это значит — навсегда.
— Ничего не навсегда, — отрезала графиня. — Времена меняются, Алексей. Император не вечен, а императрица… у неё короткая память на благодеяния, но долгая на обиды.
— Ты говоришь опасные вещи, — тихо сказал Орлов.
— Я говорю то, что думаю, — ответила она. — Этого мне никто не запретит. Даже они.
Граф долго молчал. Потом подошёл к жене, взял её за руку.
— Ольга, я люблю тебя. Ты это знаешь. Но иногда твоя прямота… — он вздохнул, — она нам дорого обходится.
— Я не умею по-другому, — она высвободила руку. — И не научусь.
Орлов помолчал, затем произнёс:
— Завтра я буду просить аудиенции у императора. Попробую смягчить его гнев.
— Не надо, — графиня покачала головой. — Не унижайся. Он принял решение — значит, так тому и быть. Мы переждём. Свет не без добрых людей.
— Ты надеешься на кого-то?
— Я всегда надеюсь только на себя, — усмехнулась графиня. — А теперь ступай, Алексей. Мне нужно подумать.
Граф хотел сказать что-то ещё, но махнул рукой и вышел.
Ольга Александровна осталась одна. Она подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение.
— Что же, — произнесла она негромко, — поиграем, ваше величество. Посмотрим, чья возьмёт. Никто не вечен и ничто не вечно.
Глава 25
Окрестности Картаха. Столица аварского хана Хайбулы.
Командир формируемого Горского туземного полка Лермонтов Михаил Юрьевич сидел в штабной палатке с полковым писарем, младшим урядником Воробьёвым Александром — в недавнем прошлом Санькой Малым.
— Что там у нас на сегодня, Саня?
— Так ничего хорошего, — вздохнул писарь. — Народ валит как дурной. В первой черкесской сотне у Азамата уже давно сотню набрали, а народ всё идёт, ругаются, требуют зачисления. У аварцев то же самое. Но хуже всего в чеченской и татарской сотнях. Там народ сидит и не расходится. Зелимхан их и уговаривал, и грозился — а им всё нипочём. Говорят: не уйдём, пока не возьмёте в полк. С ними мулла хаджи Усман говорил — да всё без толку.
В палатку вошёл офицер в форме драгунского штабс-ротмистра.
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, штабс-ротмистр Якубов. Представляюсь по случаю назначения на должность начальника штаба Горского туземного полка.
Лермонтов внимательно посмотрел на своего