Его голос, низкий и хриплый, как скрип несмазанной телеги, разрезал тишину.
- Надеюсь, вы в добром здравии, мэм.
Слова были вежливыми, но в холодных глазах не было и тени заботы, а уголки губ под пышными усами едва заметно дрогнули в усмешке.
Я неуверенно кивнула, чувствуя, как пересохло во рту.
- Да… спасибо, - едва слышно прошептала я.
Кажется, мой ответ его совершенно не интересовал. Он сделал шаг в комнату, и его огромная фигура, казалось, заполнила всё пространство, вытесняя воздух.
- Рад это слышать, - протянул он с той же скрытой издевкой. - Потому что, при всём моём уважении к вашему благородному семейству, мэм, я не могу позволить вам снова пытаться бежать. Там, куда вы так стремитесь, вас никто не ждёт. Ещё раз удерёте - и я пожелаю койотам приятного аппетита.
Он помолчал, давая словам впитаться в меня, как яд.
- Я человек слова и соблюдаю договорённости, которые заключил с вашим уважаемым папенькой, - в его голосе прозвучал откровенный сарказм, когда он произнёс последнее слово. - И я ожидаю, что вы будете соблюдать свою часть. Извольте. Вам всё ясно?
И, не дожидаясь ответа, он с силой впечатал огромный, как молот, кулак в дверной косяк. Дерево жалобно треснуло, и по стене пробежала тонкая паутинка штукатурки.
Я судорожно закивала, вжимая голову в плечи. С этим человеком спорить не хотелось. Да я и не понимала, о чём он толкует. Какой договор? Какой папенька? Но инстинкт самосохранения кричал, что сейчас лучше молчать и соглашаться.
Мой испуганный кивок его, видимо, вполне удовлетворил. Он хмыкнул, презрительно оглядел меня с ног до головы, развернулся на каблуках своих пыльных сапог и зашагал прочь по коридору, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.
Тяжёлые шаги ещё долго отдавались гулким эхом в моей гудящей голове.
Глава 3
Два дня я пролежала, словно в вязком киселе. Вспоминала, обмирала, думала, смирялась… Мир сузился до размеров этой комнаты с выцветшими обоями и тяжелой дубовой мебели. Шишка на затылке постепенно сдувалась и уже позволяла думать не морщась при этом.
Салли, кряхтя и охая, появлялась трижды в день с подносом. Она меняла мне повязки, подсовывала бульон, кашу и так же исчезала, спеша по своим делам, оставляя меня наедине с моими мыслями в чужой голове.
На третий день она пришла с охапкой чистого белья и в настроении поболтать.
- Ну вот, уже на человека похожа, - проворчала она, раскладывая простыни на стуле. Звук был таким домашним, таким обыденным, что я невольно улыбнулась.
Салли принялась сноровисто перестилать постель, взбивая подушку так, будто та была ее злейшим врагом.
- Ох, девочка, девочка… - начала она своим скрипучим, но по-своему уютным голосом. - Сколько раз мы с тобой говорили? Я же тебе шептала, как родной, чего тебе не имется, а, Эйлин?
Я молчала, делая вид, что разглядываю узор на потолке. Но каждое ее слово я ловила, как голодная собака - кость. Это была хоть какая-то информация для меня.
- Хозяин наш - золото! Да, постарше…
Тут я не выдержала и мысленно хмыкнула. Постарше? Да он годится мне не то что в отцы - в деды! Если считать по возрасту этого тела. А если по моему… то он мне почти ровесник. От этой мысли по спине пробежал холодок. Как же всё нереально…
- …зато человек он хороший, основательный. Все в хозяйстве, все в делах. Не пьет, руки не распускает. Живи себе, как у Христа за пазухой. Родители твои, прости Господи, знали, кому дочку отдавали. Графья, тоже мне… Спихнули, откупились - и рады.
Она произнесла это вполголоса, скорее для себя, чем для меня, но я услышала. Спихнули. Не отдали замуж, не выдали по расчету, а именно спихнули. Как ненужный узелок с вещами. И что-то еще промелькнуло в ее словах, что-то, что заставило сердце споткнуться. Будто бы это было не просто избавление, а какая-то сделка с доплатой… с их стороны.
Я осторожно села на кровати, чувствуя, как комната слегка качнулась.
- Салли…
Она обернулась, и в ее выцветших глазах мелькнуло беспокойство.
- Чего тебе, дитя?
- Можно… можно мне выйти во двор? Просто посидеть на крыльце.
Салли удивленно вскинула брови. Она подошла, потрогала мой лоб тыльной стороной ладони - жест, такой знакомый, такой материнский.
- Жара нет. И чего ты меня спрашиваешь, голубушка? Дом-то твой. Хозяйка здесь ты. Иди, конечно, подыши. Только глупостей не делай, как давеча. Воздух он… он лечит.
Салли, кажется, и не ждала ответа. Она кивнула, сложила простыни в аккуратную стопку и исчезла за дверью, оставив за собой легкий запах свежего белья и чуть заметный шлейф дегтярного мыла.
Я медленно поднялась, шагнула к окну. Солнце заливало двор, выхватывая золотом пылинки, кружащиеся в воздухе. За окном виднелась невысокая ограда, отделяющая дом от остальной части ранчо. Я ощупала свою голову - боль утихла, превратившись в едва заметное пульсирование.
Решившись, я вышла. Первый шаг за порог был как удар. Не по голове - по всем чувствам сразу. После прохладной полутьмы дома меня ослепило яростное техасское солнце и окутало густым, сухим зноем. Воздух был настолько плотным, что, казалось, его можно резать ножом. Он пах пылью, раскаленной землей и чем-то горьковато-пряным. Полынь. Точно, это была она. Запах моего детства, когда мы с цирком кочевали по южным степям.
Я прищурилась, давая глазам привыкнуть. Дом, который изнутри казался просто старым, снаружи выглядел призраком былого величия. Большой, двухэтажный, с широкой верандой, он явно помнил лучшие времена. Сейчас же белая краска на перилах и колоннах облупилась, свисая тонкими, как папиросная бумага, лоскутами и обнажая серое, истерзанное временем дерево. Одна из ступенек крыльца опасно прогнулась. Оконные ставни висели под разными углами, словно подбитые крылья усталой птицы.
Я подошла к ограде, провела ладонью по шершавому дереву. Оно было нагрето солнцем, и тепло от него приятно передавалось коже. Без особых усилий, привычным движением, я перекинула ногу через широкий верхний брус и села, опустив руки на колени. Спина