— Мы должны верить, — сказала я, но голос мой прозвучал неуверенно.
— Я пытаюсь, — Варя всхлипнула. — Но с каждым днём всё сложнее. Родители Маши каждый день в аэропорту. Они уже не плачут, просто сидят и смотрят в одну точку. Я боюсь за них.
— А ты? — спросила я. — Ты как?
— Не знаю, — она помолчала. — Я в порядке. Наверное. Держусь.
Мы поговорили ещё несколько минут, но ничего нового не сказали. Просто были рядом, как могли. Когда я сбросила вызов, то почувствовала, что силы кончились. Я сидела за столом, смотрела на экран ноутбука, на котором горели непрочитанные письма, на статью о пропавшем самолёте, на фотографию подруг, которая стояла на рабочем столе, и не могла пошевелиться.
— Инга?
Я подняла голову. Кирилл стоял в проходе, в руках — папка с документами. Он смотрел на меня, и в его глазах я не увидела жалости. Только вопрос.
— Всё в порядке? — спросил он.
— Да, — я кивнула, хотя это было неправдой.
Он подошёл ближе, положил папку на стол.
— Вот, посмотрите, пожалуйста. Отчёт за декабрь. Нужно сверить цифры.
— Хорошо, — я взяла папку, открыла, но цифры расплывались перед глазами.
Он не уходил. Стоял рядом, и я чувствовала его присутствие — тёплое, спокойное, ненавязчивое.
— Инга, — он сказал это так тихо, что я едва расслышала.
Я подняла голову. Он смотрел на меня, и вдруг я поняла, что он всё знает. Не потому, что кто-то сказал. Просто он видел моё лицо, мои руки, которые дрожали над папкой, мои глаза, которые не могли сфокусироваться на тексте.
— Варя прислала статью, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Обломков не нашли. Версию угона не подтвердили.
Он молчал. Не говорил «держитесь» или «всё будет хорошо». Просто стоял рядом, и этого было достаточно.
— Я не знаю, что думать, — продолжала я, и слова лились сами, без контроля. — Если нет обломков, значит, самолёт не упал. Но если он не упал, где он? Как он может просто исчезнуть?
— Не знаю, — он сказал это просто, без фальшивой уверенности. — Я не знаю, как это возможно.
— Все говорят, что надо надеяться, — я смотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — Но я не знаю, на что надеяться. На то, что их найдут? На то, что они живы? На то, что это всё просто страшный сон?
— На то, что вы сможете жить дальше, — сказал он, и я посмотрела на него с удивлением.
— Что?
— Надежда не всегда о том, что всё будет, как раньше, — он говорил медленно, будто подбирал слова. — Иногда надежда — это просто уверенность, что вы справитесь. Что бы ни случилось.
Я смотрела на него, и где-то внутри, в самом глубоком месте, что-то шевельнулось. Не согласие — скорее, понимание. Он не пытался меня утешить. Он не говорил того, во что не верил. Он просто был рядом. И этого, странным образом, было достаточно.
— Спасибо, — сказала я, и это было искренне.
Он кивнул, развернулся и пошёл к своему кабинету. Я смотрела ему вслед, на его широкие плечи, на то, как он идёт — ровно, спокойно, без суеты. И думала о том, что за эти дни он стал для меня чем-то большим, чем начальник. Не другом — я не могла назвать его другом. Но он был тем, кто не задавал вопросов, кто не лез в душу, кто просто принимал меня такой, какая я есть. Злую, испуганную, потерянную.
Я поймала себя на мысли, что жду, когда он снова выйдет из кабинета. Что мне спокойнее, когда он рядом. Что я хочу слышать его голос, даже если он говорит о работе, о цифрах, о бумагах.
Я не знала, что это значит. И не хотела знать. Не сейчас.
Я взяла папку, открыла, заставила себя сосредоточиться на цифрах. Цифры не врали. Цифры были честными. В отчёте за декабрь всё сходилось, только в одном месте была ошибка — сумма не соответствовала итогу. Я исправила, пометила стикером, отложила.
Телефон снова завибрировал. Варя прислала ещё одну статью, на этот раз из западных новостей. Я открыла, пробежала глазами. То же самое: поиски продолжаются, обломков нет, версии меняются. В конце была фраза, которая заставила моё сердце сжаться: «Шансы найти выживших с каждым днём уменьшаются».
Я закрыла статью, убрала телефон в ящик стола. Не хотела больше на это смотреть. Не хотела думать о шансах, о процентах, о вероятностях. Я хотела верить. Верить, что они живы, что они вернутся, что мы снова будем вместе, как раньше.
Но вера давалась всё труднее.
В шесть часов вечера офис опустел. Коллеги разошлись по домам, оставив после себя запах кофе и приглушённый гул компьютеров. Я осталась одна. Или почти одна — в кабинете Кирилла горел свет.
Я сидела за столом, смотрела в окно на темнеющее небо, и думала о том, что сегодня не было новостей. Ни хороших, ни плохих. Просто тишина. Та же тишина, что и вчера, и позавчера, и все эти дни, которые тянулись бесконечно.
Я не знала, что хуже — плохие новости или их отсутствие. Когда нет новостей, остаётся надежда. Но надежда изматывает. Она заставляет просыпаться по ночам и проверять телефон, она заставляет вздрагивать от каждого звонка, она заставляет верить в чудо, которое, возможно, никогда не случится.
Я встала, прошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. Снег всё падал. Белый, пушистый, равнодушный. Он не знал, что где-то над океаном ищут самолёт. Он не знал, что я здесь, в этом пустом офисе, пытаюсь не сойти с ума.
— Вы ещё здесь? — голос Кирилла раздался за спиной, и я вздрогнула.
Я обернулась. Он стоял в проходе, в пальто, с сумкой через плечо. Собирался уходить.
— Да, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Смотрю на снег.
Он подошёл ближе, встал рядом. Мы молча смотрели в окно, на бесконечный снегопад, на огни города, которые зажигались один за другим.
— Я хотела спросить, — я нарушила тишину, потому что молчание становилось слишком тяжёлым. — Почему вы не ушли домой? Уже поздно.
Он помолчал, потом сказал:
— Дома пусто. Сын у родителей. Квартира большая, тихая. Я не люблю тишину.
— Я тоже, — сказала я, и в этом признании не было ничего особенного, но почему-то оно показалось мне важным.
Мы снова замолчали. Снег падал на стекло, таял, оставляя мокрые дорожки. Где-то внизу проехала машина, и свет фар на секунду осветил наш этаж, высветив наши лица, наши тени на стене.