Я прижимал к себе Забаву, чувствуя, как ее тело дрожит от адреналина и эйфории, которая настигает каждого, кто заглянул смерти в глаза и отвернулся живым. Ее золотистые волосы, залитые чужой кровью, прилипли к моей щеке, и я с болезненным наслаждением вдыхал запах пота, крови, металла и цветочных духов — невозможное, абсурдное сочетание, которое навсегда запечатлелось в моей памяти. Она прижималась ко мне всем телом, и я чувствовал стук ее сердца — частый и неровный, похожий на барабанную дробь. Оно билось в унисон с моим, словно наши сердца на несколько мгновений синхронизировались.
— За Псков! — нестройным хором прокричали дружинники, и в этот момент в зал ворвались гвардейцы воеводы.
Глава 5
После боя
После боя мечами не машут — так говорили наши великие предки. На то они были и великие. Воины, получившие первые Руны, заложившие основу Империи и спасшие ее от хаоса первых Прорывов в каменных стенах крепостей, которые стоят по сей день. А мы, презренные потомки основателей, в подметки им не годились и потому разбирали случившееся в «Ладье» по горячим следам, пока руны на моем запястье продолжали тревожно пульсировать, не желая переходить в спящий режим.
Мой безопасный кабинет, горящий камин, тьма за окном и привычный уют, никак не вязались с тем, что произошло в ресторации и моим настроением. Поленья в камине потрескивали размеренно и лениво, выбрасывая снопы оранжевых искр, которые гасли так же стремительно, как мои надежды отыскать заказчиков покушения.
Неровные отсветы пламени плясали на гобеленах и портретах моих предшественников — Псковских князей, глядевших на меня из тяжелых золоченых рам с выражением надменного неодобрения. Казалось, каждый из этих мертвецов хотел сказать: «Мы бы на твоем месте не допустили подобного безобразия в сердце столицы княжества, мальчишка!».
Я сидел в своем мягком кожаном кресле, даже не сняв окровавленных лохмотьев, в которые превратился мой костюм. Пиджак был рассечен от левого плеча до локтя — именно туда пришелся удар наемника, который едва не стоил мне руки. Дежурный целитель заживил рану, и кожа под разорванной тканью была чистой, гладкой и розовой, как у новорожденного.
За приставным столом расположились Волховский-старший, Гдовский и воевода. Три старика — три столпа, на которых держалось мое шаткое правление. Три хищника, каждый из которых был опаснее целой стаи волков, и каждый по своим собственным, одному ему ведомым причинам решил помогать мне править Апостольным княжеством и двумя десятками князей, которые годились мне в отцы и деды.
Волховский сидел, как всегда, прямо и неподвижно — черный, расшитый серебром мундир безупречен, словно старик только что вернулся с парадного смотра, а не примчался ко мне среди ночи, узнав о нападении. Его неизменная трость стояла, прислоненная к подлокотнику кресла, и задумчивый взгляд голубых глаз, похожих на осколки зимнего льда, был прикован к серебряному набалдашником в форме волчьей головы.
Гдовский устроился справа от Волховского, привалившись к высокой спинке кресла и вытянув ноги в запыленных сапогах. Его грубо высеченное лицо с глубокими складками от крыльев носа к уголкам плотно сжатых губ было спокойным. Он провел на Играх Ариев больше лет, чем я прожил на свете, и кровавая резня в ресторане была для него рядовым эпизодом.
Воевода Гросский занял кресло слева — массивный и широкоплечий, он заполнял его целиком. Кустистые седые брови были нахмурены, а глубоко посаженные серые глаза смотрели из-под насупленного лба сосредоточенно и мрачно.
Полоцкие уклонились от участия в разговоре, и я ясно ощутил недоверие, которое князь даже не пытался скрыть. Когда Алексей передал князю приглашение на совещание, Всеволод Полоцкий выслушал его с каменным лицом, а затем коротко и сухо ответил, что княгиня нездорова, а Забава слишком взволнована и нуждается в отдыхе.
Формулировка была безупречно вежливой, но подтекст читался яснее ясного: Полоцкий не желал обсуждать произошедшее в присутствии Волховского и воеводы, представлявших Имперскую власть. Его недоверие, вызванное покушением, висело в воздухе — плотное и осязаемое, как утренний туман над болотом, и отравляло наши отношения сильнее, чем запах крови, все еще стоявший у меня в ноздрях.
Тонский тоже не явился. Член Имперского Совета заперся в отведенных ему покоях и приглашение ответил молчанием — ледяным, непроницаемым молчанием человека, который знает больше, чем готов рассказать. Наверняка он просчитывал все возможные причинно-следственные связи, перебирая их с методичностью часового механизма.
— Все убитые наемники — профессионалы, — заявил воевода, нарушив затянувшееся молчание. Его густой, рокочущий бас заполнил кабинет, отразившись от стен и потолка. Он положил перед собой на стол несколько листов бумаги. — Мы уже получили ответ Имперской канцелярии. Некоторые служили в княжеских гвардиях — Суздальской, Галицкой, Черниговской, и прочих. Все отставные, все с безупречными боевыми послужными списками, и все с репутацией тех, кто берется за любую грязную работу, если цена устраивает. — Он помолчал мгновение и добавил, понизив голос. — В Имперской гвардии не отметился никто из них. Из нашего княжества — тоже никого.
— Этого следовало ожидать, — сухо заметил Волховский и задумчиво посмотрел на меня.
Его пальцы медленно поглаживали серебряную волчью голову на набалдашнике трости — привычный жест, который свидетельствовал о напряженной работы мысли.
— Как думаешь, — обратился он ко мне, и его голос стал мягким, почти участливым, хотя глаза оставались холодными и цепкими, — целью был ты или Забава?
Я попытался вновь погрузиться в начало боя — вернуться мысленно в тот момент, когда входная дверь «Ладьи» разлетелась в щепки и черные фигуры хлынули в зал. Ничего не получилось — меня все еще кружило в эмоциональном шторме, в хаотичном водовороте из ярости, тревоги и адреналиновой эйфории. Мысли путались и наскакивали одна на другую, как волны Ладоги в бурю.
— Не знаю, — честно признался я, откинувшись на спинку кресла. — Троица самых сильных бойцов напала на меня, это правда. Но это естественно, учитывая, что я одиннадцатирунник и представлял для них наибольшую угрозу. Любой грамотный командир направил бы лучших бойцов на самого сильного противника — это азы тактики, которую еще в школе преподают.
Я помолчал, прикрыв глаза. Перед мысленным взором возникло лицо Забавы — окровавленное, с растрепанными золотистыми волосами, залитое потом и чужой кровью, и в то же время — невыносимо, нечеловечески красивое. Лицо милой девушки, которая стояла над обезглавленным телом с мечом в руках, словно богиня войны из старинных легенд погибшего мира. Если целью нападения была она, то наемники чудовищно просчитались,