— Я и не собирался, — ответил я, нахмурившись, и руны на запястье отозвались теплой, предупреждающей пульсацией, словно соглашаясь с моим решением.
Воевода откинулся на спинку кресла и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. Ритм был неровным и выдавал внутреннее напряжение, которое старый воин умело скрывал за маской грубоватого спокойствия. Гросский думал, и думал он, судя по выражению его лица, не о медовухе.
— Полоцкий — хитрый старый лис, — негромко произнес воевода, обращаясь не столько ко мне, сколько к самому себе. — Но он не дурак, и на открытый мятеж не пойдет. По крайней мере — не сейчас и не в одиночку. Вопрос в том, кто с ним заодно, и каковы их истинные намерения. Союзы между Апостольными княжествами — штука хрупкая, как весенний лед на реке. Наступишь — и провалишься.
— Именно поэтому любой союз — палка о двух концах, — подхватил Гдовский, впервые за весь разговор проявив интерес к политической стороне дела. — Присоединишься к одному лагерю — автоматически наживешь десяток врагов из другого. Останешься в стороне — будешь одинок и уязвим. Классическая ловушка, из которой нет красивого выхода.
Я промолчал. Меня начала тяготить эта встреча. Я ощущал себя школяром, которого вызвали к директору и отчитывают всем педагогическим составом — строго, обстоятельно и с непоколебимой уверенностью в собственной правоте. И не то, чтобы это задевало мое — просто разговор не имел практического смысла.
— Каковы будут наши дальнейшие действия, мудрые мои советники⁈ — обратился я к собеседникам, намеренно приправив голос толикой юношеской бравады, и скрестил руки на груди. — Как вы справедливо заметили, думать я могу только о женских прелестях, но вы-то с вашими сединами…
— Не паясничай! — перебил меня Волховский, нахмурившись так, что его седые брови сошлись на переносице. — Мы тоже владеем сим искусством! Спешу напомнить, что на троне сидит твоя сиятельная задница, а не наши три, и опасность угрожает именно ей! Сам что думаешь⁈
— Не знаю, — честно признался я и пожал плечами. — Мне кажется, что убийство Веславы и сегодняшнее покушение не связаны, но это лишь догадки, построенные на интуиции, а не на фактах…
— Мы даже не знаем, на кого покушались, не говоря уже о заказчике, — задумчиво произнес Гдовский, почесав подбородок тыльной стороной ладони. — Если целью был ты — это одна история. Если Забава — совсем другая. А если оба сразу — третья, и самая паршивая из всех.
— На Забаву, — заявил я, озвучивая неожиданно пришедшую в голову мысль. Она вспыхнула в сознании ярко и внезапно, как рунный клинок вспыхивает золотом при активации, и я озвучил ее прежде, чем успел обдумать. — И не для того, чтобы расстроить наш возможный союз. Кто-то очень хочет поссорить меня с Полоцкими. Хочет так сильно, что аж кушать не может!
— Почему ты так решил? — спросил Волховский, сузив глаза и сверля меня взглядом — тяжелым и пронзительным, ощутимым почти физически. — Это может быть покушением на тебя — ведь одно уже было⁈
— Интуиция, — я снова пожал плечами. — Как вы справедливо заметили, мы с Алексеем проводили в Пскове почти каждый вечер, и об этом знала Имперская гвардия. А если знала гвардия, то знали все! Меня можно было убить десятки раз — тихо, быстро и без свидетелей.
Лицо воеводы скривилось, будто от оскомины, и он промолчал — лишь хмыкнул неопределенно и покачал головой. Его молчание было красноречивее слов — Гросский прекрасно понимал, что его гвардейцы, сопровождавшие нас, не смогли бы предотвратить засаду рунников. Воевода был честен с самим собой, и эта честность, пожалуй, была одним из главных его достоинств.
— Меня можно было убить тихо, в узких переулках старого центра, именно поэтому целью был не я, — продолжил мысль я, и с каждым словом моя уверенность крепла все больше. — Заказчик хотел публичности. Хотел превратить убийство Забавы в шоу, которое увидит вся Империя. Хотел развести нас с Полоцкими по разные стороны. Полоцкий никогда не простил бы мне гибели дочери. Не простил и записал бы в кровные враги, как велят традиции предков.
— А самый важный зритель этого шоу — Император… — задумчиво произнес Волховский, глядя на ярко горящие поленья в камине. Отсветы красного пламени легли на его изрезанное морщинами лицо, придав ему сходство с древним языческим идолом, щедро одариваемого кровью жертв. — Убийство Забавы в присутствии Олега уничтожило бы любую возможность союза между Псковом и Полоцком. Более того — оно могло бы спровоцировать вооруженный конфликт между двумя княжествами, что ослабило бы их обоих и сыграло бы на руку тому, кто стоит за этим.
— Именно, — кивнул я.
Волховский помолчал еще несколько мгновений, глядя на огонь, а затем резко выпрямился — так резко, что его трость покачнулась и едва не упала. Старик поймал ее с ловкостью, невозможной для человека его возраста, и решительно постучал ею по полу.
— Я предлагаю продолжить разговор завтра, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Мне нужно срочно переговорить с Тонским. Переговорить по горячим следам, эмоции свежи, а маски еще не надеты. Тонский знает больше, чем говорит. Старый змей всегда знает больше, чем говорит. И я постараюсь вытрясти из этого зеленоглазого змея каждую крупицу правды, даже если придется спустить с него пару шкур!
Волховский перевел взгляд на меня. Его выцветшие голубые глаза были как всегда непроницаемы, но в их глубине их мерцало что-то, похожее на отеческую тревогу.
— Тебя можно оставить этой ночью одного? — спросил он, вскинув брови. — Ты же будешь хорошим мальчиком и не покинешь стен Кремля?
— Обещаю! — я кивнул, встал с кресла и вздохнул с облегчением — искренним и глубоким.
— И зачем мы только собрались⁈ — недовольно проворчал воевода, тяжело поднимаясь с кресла и расправляя плечи. Он повернулся к Гдовскому и подмигнул ему — весело и заговорщически, разом утратив мрачную серьезность. — Я предлагаю обсудить у меня в трапезной стратегические задачи взаимодействия Императорской и княжеской гвардии. Задачи эти, прямо скажем, архисложные и требуют обстоятельного рассмотрения. Медовуха у меня свежая — на прошлой неделе бочку откупорили, первый сорт!
Гдовский кивнул и широко.
Я хмыкнул. Похоже, этой ночью трезвым останется только старик Волховский. Впрочем, я подозревал, что Волховский не пьет, потому что не может себе позволить утратить контроль хотя бы на мгновение. Двадцать рун на