— За князя! — прокричал Вронский, и шестьдесят глоток подхватили: — За Олега!
— За Псков! — ответил я, как и положено. — За нашу землю!
Парни орали «скол» и стучали кружками, обнимались и хлопали друг друга по плечам, они были пьяны и счастливы от того, что заглянули смерти в глаза и вернулись обратно. Я смотрел на них и чувствовал человеческое тепло — настоящее, а не сыгранное.
Алексей проводил меня до двери и остался с парнями, как мы и договорились. Я вышел в коридор, и меня приняла в объятия тишина — густая и плотная, резко контрастирующая с гвалтом, оставшимся за закрытой дверью трапезной.
Я жаждал иных объятий — все мои мысли были о Забаве. Я летел в опочивальню словно на крыльях, надеясь, что она придет, несмотря на пережитое покушение. После показательных боев во время гастролей победителей Игр мы занимались любовью ночи напролет, и воспоминания об убитых Тварях нисколько нам не мешали. Напротив — близость смерти обостряла чувства и делала каждое прикосновение ярче, каждый поцелуй — слаще, каждый стон — пронзительнее.
Миновав двор, освещенный тусклыми фонарями, я вбежал во дворец, взлетел по лестнице и остановился перед дверью в собственную спальню. Пульс стучал в висках — от предвкушения, нетерпения и яростного желания, которое заставляло руны на запястье мерцать чуть ярче обычного.
Внутри кто-то был. Я бесшумно открыл дверь и вошел внутрь. Свет не горел, а камин давно потух. В комнате царил густой мрак, разбавленный лишь тусклым лунным светом, сочившимся через щель между тяжелыми бархатными портьерами. Воздух был теплым и неподвижным, пропитанным запахом остывшей золы.
В комнате меня ждала не Забава — я понял это по запаху. Передо мной материализовалась белесая тень, и я едва успел уклониться от несущего смерть золотого росчерка.
Инстинкт бросил мое тело вправо — прежде, чем разум успел обработать увиденное. Клинок — длинный, тонкий, окутанный призрачным золотистым сиянием, рассек воздух в сантиметре от моего лица, и я почувствовал жар от лезвия на щеке.
Мой меч оказался в руке мгновенно — тело среагировало быстрее мысли, как тысячи раз на Играх и на тренировках с Гдовским. Руны на запястье полыхнули, наполнив мышцы привычным огнем, и мир послушно замедлился. Тени в углах комнаты стали резче, контуры мебели — четче, а фигура противника — более заметной, хотя он по-прежнему оставался полупрозрачным призраком, соткавшимся из мрака и лунного серебра.
Мы закружили по комнате. Незнакомец двигался с такой скоростью, что даже при активированных рунах я едва успевал отслеживать его перемещения. Он перетекал из одной позиции в другую, как ртуть — плавно, стремительно и неуловимо. Его силуэт мерцал, становясь то почти видимым, то исчезающим, словно он балансировал на грани материальности, и не задерживался в одной точке пространства дольше, чем на мгновение.
Он был вооружен кинжалом — не мечом, а именно кинжалом, коротким, но смертоносным. Его клинок горел золотом, а мерцание, окутывающее фигуру, было значительно ярче моего. Тот, кто напал на меня, был высокоранговым рунником. Насколько высокоранговым — я пока не мог определить, потому что он мастерски скрывал свою ауру, не выпуская наружу ни капли рунной энергии сверх необходимого.
Меня спасал лишь меч. Его длина позволяла удерживать призрака на безопасном расстоянии. Короткий кинжал требовал ближнего боя, а подпускать этого человека близко к себе я не собирался. Я описывал клинком широкие, размашистые дуги, создавая вокруг себя светящийся защитный кокон, в который нападающий не мог проникнуть без риска напороться на сталь.
Мой противник это понимал. Он кружил на длинной дистанции, примериваясь и выжидая момент для решающей атаки. Его движения были выверенными и экономными. Он не тратил энергию попусту, не рисковал и не совершал ошибок. Его тактика была проста и эффективна: измотать меня, заставить ошибиться и нанести один-единственный, смертельный удар.
Мне даже показалось на мгновение, что я неплохо держусь в защите. Что мои руны, мой меч и опыт Игр Ариев делают меня достойным противником для этого ночного гостя. Я парировал его выпады, уходил от атак, контратаковал — и ни разу не был задет.
Понимание, что неведомый воин много сильнее меня и играет со мной как кот с мышью пришло не сразу. Он не промахивался — он намеренно бил мимо. Не потому, что не мог достать меня — а потому, что не хотел. При каждом скачке он намеренно сохранял дисстанцию и завершал удары кинжалом в сантиметрах от моего тела. Призрак мог убить меня уже десять раз, и ни разу не воспользовался этой возможностью.
Он проверял меня. Тестировал, оценивал, изучал — как опытный наставник изучает нового ученика на первом занятии. Каждый мой удар, каждое мое уклонение, каждый мой блок — все это фиксировалось, анализировалось и раскладывалось по полочкам. Впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно от того, что я был совершенно беспомощен перед этим незнакомцем.
Он остановился и материализовался передо мной в тот момент, когда мой меч выпал из руки, выбитый неуловимым ударом, и бесшумно упал на толстый ковер. А его кинжал — горячий и жалящий, коснулся острием моего горла. Одно движение кисти — и моя кровь зальет этот проклятый ковер. Одно нажатие — и Апостольный князь Псковский закончит недолгий жизненный путь в собственной спальне.
По мою душу явился князь Тонский, член Имперского Совета и один из лучших воинов Империи. Я узнал его не по лицу, которое было скрыто мраком, а по глазам. Эти ярко-зеленые глаза смотрели на меня во время посадке вертолета Полоцких, когда старик осматривал летную площадку через иллюминатор.
Противостоять двадцатируннику всерьез я не мог при всем желании, и потому замер перед ним как кролик перед удавом. Тонский смотрел на меня с откровенной насмешкой, но без неприязни. В его глазах горели отблески лунного света, и от этого они казались еще ярче и пронзительнее. Лицо князя, изборожденное морщинами, остроскулое, с белоснежной короткой бородкой, было спокойным и даже веселым. Словно он только что закончил утреннюю зарядку и остался доволен результатом.
— А ты неплох, княжич, хотя и пьян, — заключил князь, широко улыбнулся и отступил на шаг. Золотистое сияние клинка угасло, растворившись в темноте, и он убрал оружие за пояс. — Не бойся, я не убивать тебя пришел — захотелось размять стариковские кости…
Голос Тонского был низким, чуть скрипучим, с едва уловимым акцентом, свойственным жителям Твери. В нем звучала интеллигентная ирония человека, который привык наблюдать за миром с высоты своих лет и рун и находить в