Тонский лишь молча кивнул мне на прощание. Он жал мою руку и пристально смотрел в глаза, словно пытаясь разглядеть в них нечто, сокрытое под многослойной броней из показного безразличия и юношеской бравады. Взгляд его зеленых глаз, насмешливый и пронзительный одновременно, задержался на моем лице чуть дольше, чем требовал протокол. Тонкие пальцы, обманчиво хрупкие на вид, стиснули мою ладонь с силой, которую невозможно было ожидать от столетнего старика, и тут же отпустили. Мне показалось, что он хотел что-то сказать во время рукопожатия, но передумал.
Я дождался когда винтокрылая машина поднялась над землей, качнулась на ветру, набрала высоту и исчезла за крепостной стеной, растворившись в свинцовом небе. Постояв у края дорожки еще мгновение, я зашагал во дворец. Арии не плачут, напоминал себе я, поднимаясь по каменным ступеням крыльца, и ветер бил в спину, гоня меня прочь от Забавы, и всего, что было между нами. Арии не плачут — они стискивают зубы, загоняют боль вглубь и продолжают идти.
— Тебя дед ждет, — сказал мне Волховский-младший, встретив меня в дверях приемной. — Ждет в твоем кабинете — я не смог его задержать!
— Давно? — спросил я, хотя ответ значения не имел.
— Около часа. Велел привести тебя сразу, после того, как проводишь гостей. — Алексей помолчал мгновение и добавил тише. — Он в хорошем расположении духа. Относительно хорошем.
Я хмыкнул. «Хорошее расположение духа» Волховского-старшего отличалось от плохого лишь количеством яда в голосе и длиной пауз между колкостями. Я поблагодарил друга кивком, расправил плечи и открыл тяжелую дубовую дверь кабинета.
Волховский-старший сидел за моим столом и задумчиво перебирал свежие газеты. Картина была до того провокационной, что я невольно усмехнулся про себя: старик восседал в моем кресле с таким видом, словно это кресло принадлежало ему по праву рождения, а я был лишь гостем, которому позволили попользоваться чужой мебелью.
— Все утро твоей физиономией любуюсь, — сообщил старик и бросил газеты на приставной столик.
Газетные листы разлетелись, явив мою фотографию на первых полосах, сделанную до взрыва в «Ладье». На ней я обнимал Забаву за тонкую талию и белозубо улыбался, словно киноактер.
— И как — нравится? — язвительно поинтересовался я.
— На троне будешь смотреться хорошо, — съязвил в ответ он. — У Тонского, кстати, такое же мнение.
— На каком троне⁈ — вырвалось у меня прежде, чем я успел совладать с голосом.
Волховский проигнорировал мой вопрос. Вместо ответа он откинулся в моем кресле, сцепил пальцы на груди и одарил меня острым и проницательным взглядом, от которого хотелось спрятаться за кремлевской стеной.
— Не важно — ты же мечтаешь сбросить с себя оковы власти и вновь стать мальчиком на побегушках? — старик усмехнулся, и в его усмешке было столько снисходительного превосходства, что руны на моем запястье откликнулись раздраженной пульсацией. — Так присаживайся в кресло для посетителей!
Взгляд льдистых глаз стал серьезным и резко контрастировал с иронией князя. Старик меня провоцировал и проверял: сохраню я контроль над эмоциями или нет. Контроль я сохранил, хотя это стоило мне усилий — после бессонной ночи и прощания с Забавой мои нервы были натянуты как тетива лука. Видеть мне не хотелось никого, но выбирать не приходилось: старик явно пришел не для того, чтобы вывести меня из равновесия. Провокация была лишь прелюдией, увертюрой перед основным действием, суть которого Волховский раскроет лишь тогда, когда сочтет нужным.
Я сел и посмотрел на фото, отпечатанные на первых полосах газет. Камера запечатлела нас с Забавой на ступенях дворца до покушения — мы широко улыбались и выглядели счастливыми. Два молодых ария — красивых, уверенных в себе, излучающих беспечную радость и ощущение, что весь мир лежит у ног. Фотография лгала, как лгут все фотографии — она показывала мгновение, вырванное из потока времени, и замораживала его, превращая в вечность. Но вечность эта была фальшивой, потому что через несколько часов после этого снимка мы с Забавой стояли по щиколотку в крови, среди тел наемников, убитых нами в разгромленном ресторане.
— О покушении нигде ни слова? — спросил я на всякий случай, хотя в ответе не сомневался — информационный контроль в Империи работал безупречно.
— Все гладко, — Волховский кивнул, и его тонкие пальцы привычно сжали серебряный набалдашник трости. — Не должно безруням даже задумываться о том, что можно посягнуть на жизнь Апостольного князя в его же собственном городе! Одно дело — слухи, которые ползут по базарам и трактирам. Другое — газетные заголовки. Слухи можно опровергнуть, заголовки — нет.
— Вы же пришли сюда не для того, чтобы мои фото обсуждать? — спросил я, отмерив ровно столько дерзости, сколько позволяла ситуация.
Грань между допустимой юношеской колкостью и непочтительностью я научился чувствовать с точностью до полутона благодаря урокам Волховского.
— Почему бы и нет? — старик широко улыбнулся и властная маска превратилась в лицо усталого, но не утратившего чувства юмора старика. — Все приятнее, чем интриги, Единый их забери!
Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Волховский замолчал и уставился на карту Империи, которая была изображена на гобелене, висевшем справа от стола. Выцветшие нити формировали контуры двенадцати Апостольных княжеств — Великую Русь, объединенную тысячу лет назад Олегом Мудрым и с тех пор балансирующую на грани единства и распада.
— Я очень надеялся, что Императору удастся разрядить взрывоопасную ситуацию, и этого разговора не состоится, но события уже не остановить, — сказал он после длительной паузы. — Они развиваются слишком быстро, и времени на подготовку у тебя уже нет.
Я смотрел на карту и молча внимал старику, не перебивая и не задавая уточняющих вопросов.
— Новгородское княжество мысленно закрашиваем красным цветом — это цель, — наконец, прервал молчание Волховский, указав тростью на гобелен. — Твое, Псковское княжество — синим, ты занимаешь нейтральную позицию. Ростовское, Тверское, Рязанское, Суздальское и Брянское красим зеленым, а Переяславское, Галицкое, Полоцкое, Волынское и Смоленское — желтым. Таков нынешний расклад сил в Империи. Зеленые и желтые нацелились на красных и хотят заполучить в свои ряды синего, чтобы их чаша весов перевесила…
Князь перевел взгляд на меня, откинулся на спинку кресла и устало вздохнул.
— Пока они пытаются договориться лично с тобой, потому что хотят соблюсти внешние приличия и не создавать опасный прецедент, но когда и если поймут, что их усилия напрасны, начнут договариваться через твою голову — с князьями-данниками…
— С моими данниками? — переспросил я.
— С твоими данниками, — подтвердил Волховский.
— А Император смотрит на это