Глава 12
Тяжкие признания
Весной Псков прекрасен. После долгой и холодной зимы, когда ветер выстуживает улицы до самого камня, а над городом висит низкое и тяжелое, серое небо, в это верится с трудом. Сегодня небо было пронзительно голубым — таким голубым, что хотелось протереть глаза и убедиться, что это не оптическая иллюзия, а реальность.
Мы с Ладой, держась за руки, прогуливались по Садовой, и я старался не думать обо всех текущих и предстоящих проблемах. Пытался быть собой прежним — Олегом Изборским, восторженным и жизнерадостным юношей, оставшимся в моем далеком прошлом. Временами мне казалось, что того Олега и вовсе не существовало, что мне сейчас не восемнадцать лет, а все сорок.
Ладонь Лады была теплой и сухой, и пальцы ее не лежали в моих расслабленно, а едва заметно сжимались — то крепче, то слабее, в собственном, ей одной известном ритме. Я ловил эти легкие подрагивания и пытался по ним угадать, что ее тревожит, потому что лицо девчонки было непроницаемо-спокойным.
Нам навстречу попадались парочки молодых безруней. Они были влюблены, беззаботны и веселы. Идиллия, да и только. Картинка из фантастических книг про альтернативную Российскую Империю, в которой нет ни Прорывов, ни Тварей, ни апостольных и прочих князей.
Волховский сначала противился нашей прогулке, твердил о возможном покушении и об ответственности, а затем махнул рукой. Он шел на расстоянии нескольких десятков шагов позади нас, и я ясно чувствовал его ауру, несмотря на тщательную маскировку.
Старик заботился не только обо мне. Лада осталась единственной из правнуков по мужской линии, и после смерти Александра и Алексея старый князь хотел сохранить ей жизнь во что бы то ни стало. Я был для него лишь бонусом — Апостольным князем Псковским, к которому он привязался по-своему, как привязываются к толковому ученику пожилые наставники. Но если бы выбор стоял ребром — спасти меня или Ладу, он спас бы внучку, не задумываясь ни на секунду, и я не держал бы на него зла. На его месте я поступил бы так же.
Лада замедлила шаг у витрины кондитерской, в которой были аппетитно разложены пирамидки эклеров и башенки безе, и слегка склонила голову набок.
— До сегодняшнего дня мы никогда не гуляли вот так по городу! — тихо сказала она и сжала мою ладонь крепче. — Это на тебя непохоже, Олег…
— Я просто работал под прикрытием — Апостольным князем Псковским, — отшутился я, притянул девчонку к себе и коснулся губами ее губ.
Поцелуй вышел коротким и не вполне уместным — мимо ковыляла какая-то старушка, и она неодобрительно поджала тонкие губы. Мне было плевать на старушку. Мне было плевать на то, что подумает прохожий в шляпе. Мне было плевать на Волховского, который шел позади, на репортеров центральных каналов, на портретистов, рисующих меня для газет и журналов. У меня осталось так мало времени, что я не мог позволить себе тратить его на оглядки.
Лада была права и неправа одновременно. Права, потому что еще недавно, потеряв голову от счастья, я бродил так с Забавой, будучи помолвлен с Веславой. Но тогда я не был Апостольным князем Псковским.
Апостольный князь не гуляет с девушкой, которая не является его официальной невестой или супругой, по центральным улицам, не нарушая при этом полудюжины негласных правил. Апостольный князь занят. Апостольный князь работает. Апостольный князь принимает делегации, ведет переговоры, сжигает погребальные костры, объезжает с инспекцией дальние гарнизоны и зависимые княжества — и не имеет права на простые человеческие радости, потому что эти радости для него считаются непозволительной слабостью.
Но мне стало наплевать и на это. У меня остались считанные дни до момента, когда я потеряю свободу — а быть может, и жизнь, — и потому я хотел насладиться этой самой свободой по полной и подарить ее частичку Ладе. Через две недели я надену парадный синий мундир с золотыми эполетами, полечу в Великий Новгород и под бой барабанов и заупокойные псалмы клириков обвенчаюсь со второй дочерью Императора.
Если мой план сработает, тот самый, который я еще не озвучивал никому, то еще через несколько месяцев все газеты напечатают мое фото либо на Имперском троне, либо на Имперском же эшафоте. Третьего варианта попросту не существовало.
Лада вернулась из Волховска задумчивой и молчаливой. Об Алексее она говорить категорически не желала — ни со мной, ни с прадедом. Когда я попробовал заговорить об Алексее, нежно обняв ее, она просто прижалась ко мне крепче и закрыла мне рот горячей ладонью.
Смерть брата потрясла ее, но она не была основной причиной ее состояния. Я чувствовал это даже без подсказок рун — здесь не нужны были сверхспособности, достаточно было обычной человеческой наблюдательности и эмпатии, которую эти самые руны выжгли во мне не до конца.
— Давай зайдем⁈ — предложила Лада, указав на уличное кафе на противоположной стороне улицы.
Кафе называлось «Пскова» — по имени реки, что неторопливо несла свои воды в полусотне шагов от входа. На открытой веранде было расставлено множество столиков, прикрытых сверху легкими полотняными навесами, а между ними возвышались газовые обогреватели на длинных металлических ножках с грибовидными колпаками. По периметру веранда была отгорожена от тротуара пирамидальными соснами в каменных кадках. Густая, яркая зелень образовывала плотную завесу, отгораживающую посетителей от любопытных взглядов.
Я огляделся. Улица хорошо просматривалась в обе стороны. На углу торговала пирожками толстая краснощекая баба в белом фартуке поверх ватника. У водосточной трубы курил, подняв воротник пальто, мужик лет сорока с папиросой в зубах. По мостовой катил старый дед на велосипеде, а за ним с визгом и хохотом мчалась стайка мальчишек.
Вероятность нового покушения была низкой. Я все больше склонялся к мысли, что прошлое было попыткой убить Забаву, а не меня, хотя и из-за меня. Слишком уж хорошо была организована та засада, слишком много знали те, кто ее устраивал — о маршруте, времени и отсутствии охраны.
— Давай зайдем, — согласился я, обнял Ладу за талию и повел ее к угловому столику у стены здания.
Стол был накрыт светлой скатертью с вышитыми по краю петухами — традиционным псковским орнаментом. Посередине стояла керамическая ваза-кубышка с тремя желтыми тюльпанами, а рядом — стеклянная солонка и деревянная мельничка для перца. Стулья оказались плетеными — легкими и удобными, с высокими спинками, прикрытыми мягкими подушками.
К нам подошла молоденькая официантка — лет шестнадцати, не больше, с румяными щеками и робкой улыбкой. На