— Я… — голос мой сорвался, и я замолчал на одну долгую секунду, чтобы взять себя в руки.
Затем я снова поднял взгляд на самодержца и заставил свои губы дрогнуть — дрогнуть так, как дрогнули бы они у юноши, на чьи плечи внезапно упало непосильное знание, и которое он, тем не менее, готов нести дальше, потому что иначе нельзя.
— Я… — повторил я тихо, — благодарен вам.
Я пристально смотрел самодержцу в лицо, не в силах отвести взгляд, и настойчиво вызывал в себе чувство благодарности, как это делает хороший актер на театральных подмостках.
Император должен был поверить мне. Руны на его запястье не должны были опровергнуть мою ложь. И он не должен был убить меня, не сходя с места.
Я сыграл великолепно — самодержец поверил мне.
— Хороший ты парень, Олег, — сказал он, и его рука снова легла мне на плечо, на этот раз тяжело и спокойно. — Я знал, что ты поймешь. Я знал. С того самого первого дня, когда о тебе услышал!
Он улыбнулся.
— Ну ладно, насмотрелись мы с тобой на этот удов Волхов. Пойдем теперь в Кремль. Ты с дороги, а у меня для тебя есть еще пара деликатных тем — но обсудим их уже после обеда, в моем кабинете. Ведана тоже будет — поглядишь на нее наконец вблизи. Хороша, чертовка!
Он развернулся в сторону Кремля и неспешно зашагал по гранитной набережной обратно — все так же похлопывая меня по плечу и отпуская время от времени какую-нибудь скабрезную шуточку.
Я шел рядом с самым могущественным человеком России. Он был в полнейшей безопасности — в столице Империи, в окружении гвардии, под защитой древних стен и собственной ауры, рядом со своим будущим зятем, которого он только что официально посвятил в детали грандиозного заговора и от которого только что получил клятву верности.
Он улыбался и смотрел в небо. Он строил планы. Он был доволен собой.
В этот миг я окончательно понял — то, что я обдумывал последние недели вместе с Волховским, больше не было планом. Это стало приговором. Не моим Императору — а Императора самому себе.
Глава 14
Волки и овцы
Новгородская Академия Тварелогии имени Олега Мудрого находилась на улице Олега Мудрого и в городе, который какое-то время носил имя создателя Руси. Одним словом — триптих, на зависть древним летописцам.
Я ожидал, пока профессор Иван Феофанович Борецкий закончит лекцию, в музее академии и бродил среди стеклянных витрин, в которых были выставлены чучела Тварей. Рунники, выделенные Императором для моей охраны, стояли в дверях и пресекали любую попытку нарушить мое уединение.
Музей занимал длинный продолговатый зал на втором этаже главного академического корпуса — высокий, с лепным потолком и стрельчатыми окнами, выходящими на тенистый внутренний двор. По обе стороны центрального прохода тянулись ряды витрин: высокие, в человеческий рост и выше, с массивными стеклянными колпаками, под которыми застыли в боевых позах десятки Тварей всех мыслимых форм и размеров. Здесь были те, что я видел на Играх, те, что встречались мне в Прорывах, те, о которых я слышал лишь от Гдовского и Волховского, и совсем неведомые мне образины.
Между витринами стояли невысокие, по пояс, тумбы — на одних были выставлены образцы хитина и когтей, на других покоились в стеклянных банках с какой-то прозрачной жидкостью внутренние органы Тварей, на которые я вдоволь насмотрелся в сражениях. На стенах между окнами висели схемы и анатомические рисунки, а в простенках — застекленные рамы с пожелтевшими страницами древних рукописей, на которых старательными руками средневековых художников и летописца были нанесены первые изображения.
В дальнем конце зала, за толстой стеклянной перегородкой, был устроен лекторий — небольшой амфитеатр на сотню мест, в котором сейчас как раз и читал свою лекцию профессор Борецкий. Иногда до меня долетал его голос — мягкий и вкрадчивый, как мурлыканье большого, добродушного кота. Изредка к нему примешивались отдельные смешки слушателей и сухие щелчки указки о грифельную доску.
В Пскове я перерыл все доступные современные и древние фолианты, касающиеся Тварей, но ничего принципиально нового не узнал. Подозрения по поводу того, что от нас скрыты некие тайные знания, которые позволили бы уничтожать Тварей эффективнее, уже рассеялись, но я хотел пообщаться с Борецким в статусе Апостольного князя, а не кадета, и убедиться в своей правоте.
На Играх я задал ему вопрос о разумности Тварей, а он ответил уклончиво, едва не вызвав на свою голову гнев воеводы Ладожского. Я тогда понял, что профессор знает больше, чем говорит, но решил, что добиваться от него правды в положении кадета — занятие безнадежное. Теперь мое положение изменилось. Я стал Апостольным князем Псковским и имел право не просто интересоваться, но и требовать ответов.
И именно поэтому я заранее предупредил руководство академии о своем приезде, заранее договорился, что профессор уделит мне час личного времени, и теперь ожидал его здесь, в тихом музейном зале, и пытался унять странное, нервное ожидание, которое обычно охватывает меня перед сражениями.
Я стоял перед стеклянной витриной, в которой было выставлено чучело богомолоподобной Твари и смотрел в ее жуткие фасеточные глаза. Такую же почти год назад я убил в клетке на Играх. Она казалась живой, и алые глаза смотрели на меня так же — изучающе и алчно.
Чучело было выполнено мастерски. Я не разбирался в таксидермии, но видел работу настоящего знатока своего дела. Каждая хитиновая пластина на туловище отливала глянцевым, чуть маслянистым блеском, передние конечности были изогнуты и готовы к атаке, а жвала — чуть приоткрыты, словно они вот-вот сомкнутся на моей шее. Я видел жвала Твари так близко, что мог бы пересчитать на них зазубрины. Для абсолютной достоверности не хватало лишь неонового рунное марево, окружающего застывший в боевой позе силуэт.
Я стоял перед чучелом, и в моей груди медленно, тягуче нарастало то самое ощущение, которое я испытал на Играх, когда меня заперли с этой Тварью в одной клетке: ощущение чужого, пристального внимания, направленного на меня извне. Она была мертва, выпотрошена, набита войлоком, обработана какими-то консервирующими растворами, водружена на полированный дубовый постамент и накрыта стеклянным колпаком. И все же я ощущал это внимание — так же явственно, как и тогда в клетке.
— Ну здравствуй, — прошептал я едва слышно, приложив ладонь к стеклу. — Помнишь меня?
Чучело, разумеется,