Массивная дубовая дверь отворилась почти мгновенно. На пороге стоял безмолвный служитель в простой темно-серой рясе, подпоясанной грубой веревкой, и в простых же кожаных сандалиях на босу ногу. Лица его я разглядеть не смог — оно пряталось в густой тени глубокого капюшона. Служитель молча отступил в сторону, пропуская меня внутрь, и так же молча запер за моей спиной дверь на тяжелый кованый засов.
Служитель повел меня по узкому каменному коридору. Меч в простых черных ножнах висел у бедра, и я ощущал его привычную тяжесть как успокаивающее напоминание о том, что я не безоружен. Я улыбнулся. В окружении двенадцати членов Имперского Совета, мой клинок будет иметь не больше веса, чем зубочистка, зажатая в кулачке младенца.
В конце коридора нас ждала еще одна дверь — пониже первой, но такая же массивная и так же изукрашенная кованой вязью. Служитель тронул ее ладонью, и она бесшумно отворилась внутрь, открыв предо мной зал, в котором мне предстояло провести следующие несколько часов своей жизни, и, возможно, последние.
Зал был просторным, а потолок — высоким. С темных дубовых балок потолка, потемневших от копоти и времени до благородной угольной черноты, спускались цепи и поддерживали кованые круглые светильники, каждый из которых нес на себе по двенадцать масляных ламп — по числу членов Совета. Лампы наполняли зал теплым, чуть желтоватым светом, и этот свет был совсем не похож на тот резкий и ровный, который дают электрические лампы.
Посередине зала стоял огромный круглый стол из черного, потемневшего от времени дуба. Стол был разделен на двенадцать одинаковых секторов — каждый с небольшой серебряной лампой, свет которой падал на столешницу, но не слепил сидящих за столом людей.
С внешней стороны круга, прямо напротив того места, где в древности, видимо, восседал Олег Мудрый, стояли три гостевых кресла — добротных, тяжелых, с высокими спинками, обтянутыми черной кожей. Сиденья кресел были слишком узкими, спинки — слишком прямыми, а подлокотники — расположены так, что человек средней комплекции должен был сидеть с идеально прямой спиной. Я не сомневался, что так было испокон веков — Имперский Совет умел работать со своими гостями, и эта работа начиналась задолго до того, как звучало первое слово.
Старцы сидели за столом и взирали на меня, не говоря ни слова. Все двенадцать были в одинаковых черных мундирах, расшитых серебром по воротникам и обшлагам — таких же, в каком я привык видеть Волховского. Серебряное шитье на мундирах было различным по узору — у каждого свое, отражающее принадлежность к одному из двенадцати Родов, но издалека эти отличия терялись, и старики казались похожими, как братья. Высокие, сухие и поджарые, несмотря на возраст, с одинаковыми, аккуратно расчесанными белыми бородами — они казались братьями.
— Добрый вечер, уважаемые члены Имперского Совета, — сказал я и склонил голову, как это было предусмотрено этикетом.
— Имперский Совет приветствует вас, Апостольный князь Олег Псковский, — ответил за всех Велимир Тонский после короткой паузы и указал рукой на три кресла. — Присаживайтесь, мы готовы вас выслушать!
Я занял предложенное мне неудобное кресло и оглядел стариков. Мне было неуютно и некомфортно. Не только потому, что на виски давила объединенная мощь сильнейших рунников Империи. Глядя на убеленных сединами старцев, я чувствовал себя мальчишкой, выскочкой, недостойным их внимания.
Председательствовал в Совете Велимир Тонский, тот самый, который прилетал в Псков вместе с князем Псковским — он сидел во главе стола, напротив меня. Старик равнодушно оглядел круглый стол, за которым тихо переговаривались старые князья, а затем взгляд его ярко-зеленых глаз пригвоздил меня к неудобному креслу.
— Уважаемые члены Совета, — тихо обратился он к присутствующим. — Смею вам напомнить, что время дорого, а у нас с вами очень много дел. Мне хотелось бы выслушать княжича, простите, князя Псковского как можно скорее. Наверняка, у него есть собеседники привлекательнее, чем общество седобородых стариков.
Старый интриган одной фразой высказал отношение ко мне и ко всему, что я собрался вещать почтенным старцам. «Дерьмо это все — дерьмо, не стоящее выеденного яйца!», — сказал он в переводе с дипломатического языка на человеческий.
Я выпрямил спину еще сильнее, расправил плечи и положил ладони на подлокотники кресла. Главное — не поддаваться. Главное — не показать, что эта почти отеческая снисходительность царапает меня по живому. Главное — помнить, для чего я сюда пришел, и не покидать этот, пока не выложу все, что собирался и добьюсь нужного мне результата.
— Уважаемые члены Имперского Совета, — начал я, и собственный голос показался мне непривычно тонким и звонким в этом огромном зале с каменными стенами. — Благодарю вас за то, что вы согласились принять меня в столь поздний час. Я не злоупотреблю вашим временем и постараюсь изложить свои мысли как можно короче.
Я выждал секунду. Никто не отозвался, никто не кивнул, никто даже не моргнул — двенадцать пар внимательных глаз смотрели на меня молча, и эта тишина давила сильнее любого окрика. Скептическое выражение лица Волховского ничем не отличалось от прочих, но это лишь подстегнуло меня.
— Я пришел к вам с предложением давно назревших реформ, — сказал я твердо, отбросив все обходные маневры. — Реформ, без которых, по моему глубокому убеждению, Российская Империя не переживет ближайших двадцати лет.
В зале как будто слегка похолодало — я почувствовал это кожей спины.
— Я подготовил перечень, — продолжил я, доставая из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги и кладя его перед собой на стол.
Лист был чистым. Я положил его туда не для чтения, а для опоры — чтобы было куда смотреть в те моменты, когда выдержать совокупный взгляд двенадцати высших рунников станет невозможно. Все, что я собирался сказать, я знал наизусть. Несколько раз я обсуждал это с Волховским, десятки раз — с Алексеем, еще больше раз — с самим собой, и в последнюю неделю прокручивал каждую формулировку в голове перед сном, как монах перебирает четки.
Я сделал глубокий вдох и шагнул в пропасть.
— Пункт первый, — четко произнес я, чувствуя, как пересохло во рту. — Изменение государственного устройства Империи. Я предлагаю отказаться от наследственной монархии в ее нынешнем виде, и заменить ее системой поочередного правления двенадцати Апостольных Родов. Каждый из Родов по очереди занимает Имперский престол на один год, после чего передает власть следующему Роду в соответствии с заранее установленным порядком. По завершении полного цикла из двенадцати