Я снова выдержал паузу — на этот раз более длинную.
Площадь безмолвствовала. Я чувствовал это всей кожей особое, пьянящее ощущение власти над толпой, когда тысячи людей дышат в такт твоему дыханию и ждут твоего следующего слова, как изречения оракула.
— Я буду служить Императрице Ведане Новгородской и народу Российскому верой и правдой, до последней капли крови, до последнего отблеска рун на моем запястье. В этом я клянусь перед вами, перед памятью павших и перед лицом Единого.
Я поднял левую руку, на которой светились одиннадцать рун, и одиннадцать золотых знаков вспыхнули на моем запястье ровным, ясным светом, отозвавшись на мою волю. По площади прокатился восхищенный, благоговейный ропот. Одиннадцать рун в неполные девятнадцать лет — это было невероятно, почти невозможно, и камеры жадно нацелились на сияющие знаки, демонстрируя их на экранах крупным планом.
Я опустил руку и выждал, пока ропот стихнет.
— Но клятвы недостаточно, — произнес я, и голос мой стал жестче. — Одних слов недостаточно. Слишком долго мы кормили себя словами. Слишком долго прятались за спинами предков, за стенами древних традиций, за красивыми легендами о былом величии. Пора взглянуть правде в глаза — какой бы горькой эта правда ни была.
Слушайте, старики. Слушайте внимательно. Эти слова вы тоже одобрили — пусть и стиснув зубы.
— Нас, ариев, стало слишком мало, — сказал я прямо, глядя в ближайшую камеру так, словно смотрел в глаза каждому жителю Империи разом. — Нас стало слишком мало, и с каждым годом нас становится все меньше. Мы больше не можем противостоять Тварям так, как делали это раньше. Если ничего не изменится — если мы будем и дальше цепляться за обычаи, которые спасали нас в былые времена, то однажды мы все сгорим в Прорывах. Все до единого. И тогда защищать вас, защищать ваших детей, защищать эту землю будет попросту некому.
Тишина на площади сделалась звенящей.
— Настало время перемен, — произнес я в эту звенящую тишину. — Настало время пересмотреть вековые традиции, заложенные еще моим великим тезкой — Олегом Мудрым. Я говорю это с почтением к его памяти и с полным пониманием того, что традиции эти служили нам тысячу лет. Но то, что спасало нас вчера, губит нас сегодня. Олег Мудрый был мудр не потому, что слепо хранил старое, он был мудр потому, что создавал новое тогда, когда старое переставало работать. И лучшим способом почтить его память будет не повторять заученные слова о его величии, а поступить так, как поступил бы он сам.
Я перевел дыхание. Это была кульминация речи. Единственное изменение, на которое Совет согласился, крошечная уступка, брошенная мне, как бросают кость молодому волку, чтобы он не слишком рвался с поводка.
— И потому, властью, врученной мне как регенту короны, и с одобрения Имперского Совета, я объявляю первую из реформ, — сказал я, чеканя каждое слово. — Мы изменим правила призыва на Игры Ариев. Отныне эта тяжкая и почетная обязанность будет возложена только на мужские плечи. Наши дочери и сестры — будущие матери больше не будут отправляться на Полигон. Кровь арийского рода, текущая в их жилах, слишком драгоценна, чтобы проливать ее там. И это лишь начало. Игры тоже изменятся. Они перестанут быть бойней, в которой выживают единицы. Отныне живыми с Игр будут возвращаться не меньше четверти участников.
Площадь взорвалась.
Это был не восторженный рев — для восторга ночь была слишком скорбной. Это был глухой, нарастающий гул тысяч голосов, в котором мешались изумление и надежда. А надежда — это семя. Брось его в благодатную почву, и из него вырастет дерево, которое однажды проломит корнями любой гранит.
Я продолжал говорить, но все остальное было неважно. Обсуждения в Императорском Совете были сложными, и достигнутые компромиссы тоже.
Дальше пошли слова, которые я произносил по инерции, не вкладывая в них ничего, кроме отрепетированной интонации. О единстве Империи. О памяти предков. О долге каждого ария и каждого безруня. О светлом будущем, которое мы построим вместе. Красивые, гладкие, пустые слова, которые всегда произносят те, кто стоят у власти.
Я закончил речь и посмотрел в камеру. На моем лице застыло отрепетированное и заученное выражение — молодой, но уверенный в себе Апостольный князь.
Тишина продержалась ровно одно мгновение — а потом площадь снова отозвалась гулом, на этот раз одобрительным, почти теплым. Кто-то выкрикнул мое имя. Кто-то — имя Веданы. Я поднял руку в сдержанном прощальном жесте, отступил от микрофона на шаг, потом на другой, и слепящий свет прожекторов наконец погас, вернув ночи ее законную темноту, в которой снова проступили звезды, темная толпа и тускло догорающий костер.
Я вернулся на свое место рядом с Веданой, снова взял ее холодную руку в свою и моя юная жена внимательно посмотрела мне в лицо. Она смотрела на меня долго, очень долго, а затем кивнула и снова прижалась плечом к моему плечу.
Я стоял у погребального костра, в котором догорали ее родители, убитые по моему плану, и держал за руку девочку, которая верила мне одному во всем мире. И впервые за долгое время я почувствовал не холодное, расчетливое удовлетворение от хорошо разыгранной партии, а что-то совсем другое — тяжелое, ноющее, почти забытое.
Я не знал, как это назвать. Может быть, это и была совесть — то, что я считал давно выжженным во мне рунами. А может быть — что-то еще, чему я пока не находил имени и не хотел искать.
Князь Псковский оказался прав. Эта мысль пришла ко мне не сейчас, у догорающего костра, — она поселилась во мне давно и с тех пор тихо не оставляла меня ни на мгновение. Человек, убивший мою семью в Изборске и усыновивший меня, чтобы сделать пешкой в собственной игре, человек, которого я ненавидел всей выжженной дотла мальчишеской душой и поклялся однажды уничтожить, этот человек видел меня насквозь еще тогда, когда я сам себя не знал.
Я стал таким же, как он. Вот в чем горькая, удушающая суть. Я пытался избежать этого всеми силами — клялся себе, что не предам, не солгу, не пролью невинной крови, что найду свой, чистый путь к цели и пройду его, не запачкав рук.