Таня включила торшер, и в его приглушённом оранжевом свете под французский шансон начала неспешно расстёгивать молнию на боку своего клетчатого платья. Ткань с тихим шелестом опала к её ногам, открыв тонкую шёлковую комбинацию, которая в полумраке казалась почти прозрачной.
Я шагнул к ней. Всё остальное разом отошло на второй план. Сейчас существовала только эта комната, залитая оранжевым светом торшера, тихий голос Мирей Матье из радиолы и Танька, которая смотрела на меня так, будто я был единственным человеком во всей Вселенной.
Моя рука скользнула по её плечу, нежно сбрасывая тонкую лямку комбинации. Мы повалились на мягкий диван, застеленный тяжёлым гобеленовым покрывалом, и утонули в объятиях друг друга.
Спустя два часа в комнате воцарилась та особенная, густая тишина, которая бывает только после бури. В открытую форточку тянуло ночной прохладой и тонким запахом прибитой пыли. Танька, прикрывшись краем простыни, полулежала на подушках и курила, задумчиво пуская тонкие струйки дыма в потолок. Огонёк сигареты в полумраке вспыхивал ярко, подсвечивая её лицо и растрёпанные волосы.
— А ты меня удивил, Лёшка… — негромко произнесла она, стряхивая пепел в пустую жестяную банку из-под леденцов «Монпансье». — Кто бы мог подумать: вроде обычный парень, каких полно в каждом дворе, а такое ощущение, будто побывала в объятиях опытного кавалера. Когда ты успел такому научился?
Я лежал рядом, закинув руки за голову, и слушал, как в коридоре мерно тикают старые настенные часы. Тело налилось приятной свинцовой усталостью, а мысли текли лениво, как патока.
— Да так, Тань, — ответил я неопределённо, наблюдая, как зелёный глаз радиолы «Ригонда» подмигивает нам из угла, наполняя комнату приглушённой мелодией.
Девчонка не производила впечатления опытной в подобных делах, хотя старалась изо всех сил и без лишних слов выполняла мои просьбы.
— Твоя мать, кстати, знает, что ты куришь? — попытался я сменить тему разговора.
— Не а, — с усмешкой ответила она и, затушив окурок, неожиданно прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом в плечо.
— Послушай, Лёш… А завтра? Ты со мной останешься или снова под крылышко к этой Лосевой сбежишь? — в её голосе уже не слышалось прежней бравады, только робкая девичья надежда.
Я осознавал, что эта ночь всё перевернула в её жизни. Теперь нельзя было делать вид, будто ничего не случилось. Впереди меня ждала товарная станция с мешками муки и ящиками сгущёнки, но прежде нужно было решить куда более сложную задачу: как не стать подлецом в глазах сразу двух девчонок. А ведь скоро должна приехать Маша Капустина… Узел затягивался всё туже.
Я притянул Таню поближе, чувствуя, как она в мыслях уже строит планы на нашу дальнейшую жизнь чуть ли не до самой свадьбы. Сейчас нужно было рубить сплеча, пока она окончательно не нафантазировала лишнего.
— Тань, послушай только, без обид, — начал я, глядя в потолок, где медленно таял табачный дым. — Ты девка мировая, и вечер сегодня был прекрасен, честно. Но с понедельника мне вообще не до гуляний будет. И не до девчонок, если на то пошло.
Девушка замерла, перестав водить пальцем по моей груди. Огонёк сигареты снова вспыхнул в её руках.
— Это ещё почему? — в голосе Таньки прорезались колючие нотки. — Опять Лосева?
— Да при чём тут Лосева, — досадливо поморщился я. — Работа у меня появилась. На товарную станцию иду, грузчиком. Одна знакомая со стадиона подсобила, дядька её берёт мешки ворочать. Там в пять вечера разнарядка, а когда закончим — хрен знает. Домой буду приползать без задних ног, только бы до подушки добраться.
Я повернулся к ней и накрыл её ладонь своей.
— Так что на все эти шуры-муры, Тань, времени у меня теперь точно не останется. Мне сейчас прибарахлиться надо, копейку в дом принести. Сама понимаешь, жизнь такая — либо ты вагоны разгружаешь, либо в обносках ходишь. Так что, прошу тебя, не обижайся.
Таня молчала долго, только слышно было, как на кухне мерно капает кран. Потом она тяжело вздохнула и как-то по-взрослому горько усмехнулась.
— Грузчиком, значит… — протянула девушка, выпуская очередное облако дыма в потолок. — Ну и вали на хрен, добытчик фигов!
Танька демонстративно отвернулась к стене, натягивая на плечо одеяло. Я понял: оправдание вроде сработало, но осадочек у неё на душе всё равно остался. Впрочем, это было именно то, что мне нужно — официальный повод не заводить серьёзных отношений и держаться на дистанции.
Я осторожно поднялся с дивана, стараясь, чтобы тот не скрипел. В комнате царил полумрак, и лишь изумрудный огонёк «Ригонды» светился в углу. Танька лежала неподвижно, уткнувшись носом в подушку, но по тому, как замерло её дыхание, я понял — она не спит. Просто обиделась и не желает говорить со мной.
Подхватив свои шмотки, валявшиеся на полу, я вышел на цыпочках в прихожую. Быстро натянул свои отглаженные ещё утром брюки — стрелки, на удивление, почти не пострадали. Накинул батник, застёгивая пуговицы через одну, и подхватил туфли. «Блин, носки», — подумал я. Пришлось вернуться в комнату и в темноте шарить руками по полу.
В прихожей я обулся, стараясь не шуметь. В зеркале мелькнуло моё смутное отражение: воротник батника поднят, волосы взъерошены — вид боевой, но больно помятый. Пригладил волосы, поправил воротник. «Нормально», — подумал я.
Я бросил короткий взгляд в сторону комнаты, где лежала обиженная Танька. Хотелось ей что-то сказать, вроде «до завтра», но вовремя прикусил язык. Лишние слова сейчас только всё усложнят.
Взглянул на часы — половина двенадцатого. «Родители уже, небось, все пороги в отделении милиции оббили или по больницам звонят, места себе не находят», — подумалось мне.
Сухо щёлкнул английский замок. Я вышел на лестничную клетку и быстро спустился вниз.
Улица встретила бодрящим холодком и серой дымкой. Город уже спал, только где-то вдалеке надрывно прогрохотал последний трамвай да из соседнего двора доносился ленивый лай собак. Я зашагал к дому, чувствуя, как затылок холодит вечерняя прохлада. В голове было пусто. Суббота закончилась, «любовь» осталась за закрытой дверью, а впереди маячило воскресенье, а за ним — понедельник, который не зря слыл днём тяжёлым.
Помимо школы и товарной станции, мой день рождения тоже никто не отменял. Ровно пятнадцать моему новому телу должно было стукнуть именно в этот понедельник.
«И вот как, спрашивается, я должен везде успеть?» — со вздохом подумал я.
Подходя к родному подъезду, я уже заранее представлял суровую физиономию отца. В окнах нашей квартиры горел свет — это был плохой признак. Значит, не спят, ждут только меня с ремнём и