Я усмехнулся, приобнял её за плечи и тихо сказал:
— Мам, всё нормально. Я просто… девушку провожал, вот и слегка задержался.
Она замерла на секунду, а потом махнула рукой:
— Иди уже спать, донжуан.
Я пошёл к себе.
— Лёшка, вставай! — мамин голос ворвался в комнату вместе с запахом жареных пирожков. — А то на линейку опоздаешь!
Я разлепил веки и первым делом наткнулся на роскошный букет гладиолусов, стоявший на столе в вазе. Огромные тёмно-розовые соцветия в утренних лучах выглядели торжественно и даже немного пугающе — как напоминание о том, что беззаботное лето окончательно подошло к концу, и теперь впереди целый учебный год.
Через полчаса я стоял перед зеркалом в прихожей, одетый в форму и с увесистым букетом в руке, чувствуя себя настоящим музейным экспонатом. Пиджак казался тесным, брюки — слишком длинными, а галстук — чересчур тугим.
— Дай-ка посмотрю, — мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она внимательно оглядела меня со всех сторон: поправила воротничок, одёрнула пиджак, пригладила вихры на макушке. — Ну, красавец. Жаних! Иди давай, не опаздывай.
Я чмокнул её в щёку и поспешно выскочил за дверь.
У подъезда меня уже ждали. Мишка прислонился к стене с таким видом, будто его сейчас поведут на расстрел. В одной руке он сжимал потрёпанный портфель, в другой — куцый букетик астр, который, казалось, осыплется от малейшего дуновения ветра. Лицо друга выражало такую вселенскую тоску, что я не смог сдержать улыбки.
— Привет, Миха, — поздоровался я. — Чего такой кислый?
— А чему радоваться? — буркнул Мишка, скривившись так, словно съел лимон. — Опять эта физика, эта алгебра… А после уроков ещё и на дополнительные таскаться. Я вообще не понимаю, зачем люди придумали эту чёртову школу.
Рядом с ним стояла Ленка — настоящая красотка в белоснежном фартуке и с огромными бантами. В руках она бережно держала букетик садовых роз, а вот её сумки нигде не было видно.
— А где твой портфель? — спросил я, удивлённо приподняв бровь.
Ленка лишь улыбнулась и многозначительно кивнула в сторону Мишки. Только сейчас я заметил, что тот, помимо своего потрёпанного ранца, прижимает к боку ещё один — синенький, с вышитой на кармашке совой.
— Рыцарь, — хмыкнул я, не скрывая улыбки. — Прямо Дон Кихот с двумя ранцами наперевес.
— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Мишка. Он переступил с ноги на ногу, неловко перехватывая ношу поудобнее. — У неё портфель тяжёлый. А я сильный.
— Конечно, сильный, — Ленка нежно коснулась его плеча, и её глаза сияли благодарностью. — Мой настоящий герой.
Мишка вспыхнул так стремительно, что даже его уши стали ярко-малиновыми. Он попытался что-то выдавить в ответ, но лишь смущённо кашлянул и принялся с предельным интересом изучать трещины на асфальте.
Первое сентября в этом году выпало на воскресенье, и это стало едва ли не главным подарком судьбы. Все дети в нашем дворе, да и во всей Москве, казалось, светились от радости: каникулы продлились на целые сутки. Маленький, но такой важный бонус к уходящему лету.
Мы двинулись к школе. По пути к нам присоединялись знакомые: Колька из нашего двора, Вера, сестра Серёги, и ещё пара человек из параллельных классов. Нарядные, с букетами наперевес — у всех на физиономиях читалось одно и то же: «Господи, зачем это вообще нужно?»
Ленка шла налегке, помахивая цветами и напевая что-то себе под нос. Мишка пыхтел под тяжестью двух портфелей, но вида не подавал. Я шагал рядом и думал о том, что школа, оказывается, может быть даже… прикольной? Нет, не сама учёба, а это утро. Ощущение, когда ты не один, а в большой компании.
Мы подошли к школе. Наш 9-й «А» уже сбился в кучу у входа: девчонки в белоснежных фартуках, пацаны в строгих пиджаках. Галдели все разом, перебивая друг друга. Кто-то уже умудрился помять букет, кто-то поспешно пудрил нос перед карманным зеркальцем, а кто-то в сотый раз поправлял галстук. Классная руководительница, Татьяна Николаевна, суетилась в центре этой шумной толпы, пытаясь превратить неуправляемую массу в подобие колонны.
— Девятый «А»! Ко мне! Живо! — её голос звучал строго, с явными нотками беспокойства.
А я стоял, щурился на яркое солнце и думал: «Второй шанс, говорите? Что ж, а он чертовски неплох».
— Девятый «А», строиться! — зычно скомандовала Татьяна Николаевна.
И мы построились. Началась линейка. Первый звонок. Сентябрь. Галдёж притих, уступая место официальным речам.
Линейка тянулась бесконечно долго. Директор вещал о важности образования и о том, что новый учебный год должен стать периодом ударного труда. Первоклашки застыли с огромными букетами, напуганные до смерти, а их мамы и бабушки в сторонке украдкой утирали слёзы платочками. Старшеклассники откровенно скучали, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то из самых дерзких уже успел свинтить за угол — «подышать воздухом», а на деле — сделать пару быстрых затяжек, пока учителя заняты официозом.
Колокольчик вручили первоклашке — крохотной девчушке с пышными бантами, которую здоровый бугай-старшеклассник нёс на плече. Она звонила изо всех сил, краснея от натуги и восторга. И в этом было что-то настолько настоящее, что даже Лёху, видавшего виды парня из будущего, проняло до глубины души. Он вдруг почувствовал, как предательски защипало в носу.
Потом все хлынули внутрь. Коридоры пахли масляной краской, свежевымытыми полами и общим волнением. Учителя спешили по кабинетам, ученики искали закреплённые за ними классы; кто-то уже умудрился опоздать на первый урок, хотя тот ещё официально не начался.
Мы с Мишкой поднялись на третий этаж, зашли в кабинет и заняли привычное место — третью парту у окна. На столе уже дожидались новые учебники, пахнущие свежей типографской пылью. Я открыл один и наугад пролистал страницы. История СССР. События, которые я когда-то изучал, здесь выглядели совсем иначе.
В класс вваливались одноклассники. Кто-то здоровался, кто-то молча проходил мимо. Ленка уселась впереди, обернулась и заговорщицки подмигнула. Рядом с ней плюхнулся какой-то паренёк, тяжело вздохнул и уставился в окно, где по стеклу уже лениво стекали первые капли дождя.
Зашла Татьяна Николаевна, и класс мгновенно притих. Она оглядела всех поверх очков, поправила стопку журналов и заговорила о планах на год: о дисциплине, оценках и о том, что девятый класс — это первый серьёзный рубеж.
Честно говоря, я слушал её вполуха. Мои мысли витали далеко — у той самой скамейки у Машкиного подъезда.
Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, чертили на нём мутные ручейки. Кто-то в классе зевнул, кто-то шептался на задней парте. Татьяна Николаевна строго