Ленка Лосева даже дышать перестала, глядя на меня широко открытыми глазами — в этот миг я казался ей бесконечно взрослым и загадочным, а Иришка притихла, прижавшись к маминому плечу. И только Мишка пока все слушали песню Анны Герман наяривал мамины салаты и был вполне себе доволен жизнью.
Когда я закончил, в комнате долго не смолкали аплодисменты.
— Откуда ты знаешь эту песню? — тихо спросила мама, вытирая уголки глаз. — Я слышала её только раз, по радио. И думала, что больше никогда не услышу…
— Слышал, — просто пожал плечами я. — И запомнил. Потому что красивая песня.
Отец кашлянул в кулак и, не глядя ни на кого, громко сказал:
— А ну-ка, наливай, Полина. За сына. За его талант. И за… за песню.
И мы снова выпили. А я держал на коленях «Кремону».
Батя, заметно оттаявший после третьей рюмки, крякнул и, прищурившись, произнёс:
— А ну-ка, Лёха… Раз пошла такая пьянка, давай ту самую про Экзюпери? Мать её ещё всё время напевает.
Я не заставил себя ждать. Перебор на «Кремоне» пошёл мягкий, рассыпчатый — нейлоновые струны придавали песне ту самую глубину, которой не хватало старой фанере.
— Опустела без тебя земля… — запел я, глядя в окно на далёкие звёзды, которые после шампанского казались такими близкими.
В комнате снова стало тихо, но это была уже не печальная тишина, а светлая. Мама подхватила вторым голосом, бабушка начала мерно покачиваться, а отец, положив тяжёлую руку на стол, подпевал своим баритоном:
— Если можешь — прилетай скорей…
Ленка Лосева смотрела на меня так, будто видела впервые. Её обида на Таньку, на субботу, на мои непонятные исчезновения — всё это словно смыло этой чистой мелодией. Даже Мишка перестал жевать кусок колбасы и замер, боясь шелохнуться.
Когда я взял финальный аккорд, отец веско уронил ладонь на скатерть:
— Вот это — по-нашему. Настоящий мужик! Так песню спеть — аж за душу взяло.
В конце вечера мама торжественно разрезала «Киевский». Нож с хрустом проходил сквозь слои безе, а по комнате плыл умопомрачительный аромат фундука и ванили. Мы сидели и дружно работали ложками. Даже Мишка на время затих, самозабвенно уплетая дефицитное лакомство.
— Лёха, — пробормотал Мишка с набитым ртом, — если ты каждый день такие торты будешь приносить, я к тебе насовсем жить перееду! Все дружно рассмеялись.
Ленка уже сидела рядом со мной, крохотными кусочками смакуя дефицитное угощение. Обида в её глазах окончательно растаяла, сменившись мягким, задумчивым светом. Когда пришло время расходиться, я поднялся из-за стола.
— Пошли, Лен. Провожу, — сказал я, перехватив короткий одобряющий взгляд отца. Тот едва заметно кивнул: мол, всё правильно, по-мужски.
Возле её подъезда мы остановились. Вечерний воздух был прохладным, пахло прелой листвой и осенью.
— Спасибо за вечер, Лёш, — тихо произнесла она, глядя на меня снизу вверх. — Песня была… удивительная. А торт просто бесподобен. И ещё раз с днём рождения! — Ленка нерешительно подалась вперёд и быстро чмокнула меня в щёку.
Я проводил её до самой квартиры. В пустом подъезде гулко, как в пещере, отдавались наши шаги.
— До завтра, Лен, — сказал я негромко. — Спокойной ночи.
Ленка улыбнулась, нажала на кнопку звонка, и дверь почти сразу открыла её мать. Девушка бросила мне прощальный взгляд и скрылась в освещённой прихожей.
Я медленно спускался по лестнице, чувствуя на губах едва уловимый вкус шоколадного крема от «Киевского» торта и какое-то странное, новое ощущение правильности всего происходящего.
Глава 9
Утро вторника началось с суеты. Вместо привычного гула на большой перемене всех девятиклассников, кто ещё не обзавёлся заветным значком, согнали в актовый зал. Над сценой висел тяжёлый кумачовый транспарант: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!». За длинным столом, покрытым красной скатертью, уже восседала «тройка»: завуч Маргарита Степановна, суровый военрук и замученный общественной работой комсорг школы Игорь — долговязый десятиклассник в очках.
Атмосфера была наэлектризована. Для большинства моих сверстников комсомол был не просто организацией, а билетом в жизнь: без значка путь в институт или приличную организацию был заказан.
— Так, тишина! — Маргарита Степановна постучала карандашом по графину с водой. — Товарищи будущие комсомольцы, напоминаю: вступление в ряды ВЛКСМ — это не формальность, а высокая ответственность. Через неделю — районная комиссия. Если кто-то не знает Устав или запутается в орденах комсомола — пеняйте на себя. Не позволю опозорить нашу школу!
Мишка рядом со мной судорожно листал тонкую синюю книжицу «Устав ВЛКСМ».
— Лёх, — прошептал он, — сколько орденов-то у него? Шесть? Или пять? А за что четвёртый дали? Я всё время путаю…
Ленка Лосева, сидевшая впереди, обернулась и строго шепнула:
— Шесть, Миша! Два ордена Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции и… — Она на секунду задумалась. — Отечественной войны первой степени! Зубри, а то на бюро «завалят».
Ей-то было легко: она ещё в том году стала комсомолкой и теперь носила значок с гордостью. А мы с Мишкой, как и добрая четверть нашего класса, особого значения этому не придавали, вот и приходилось теперь сидеть и слушать наставления «старших товарищей».
Я смотрел на всю эту суету со стороны. С моей нынешней памятью выучить Устав было делом пяти минут, но сам пафос момента казался мне каким-то излишне театральным.
— Гаранин! — голос завуча вырвал меня из раздумий. — Ты у нас в последнее время подтянулся, за ум взялся. Надеюсь, на районной комиссии по истории и международному положению ответишь без запинки? Мы на тебя очень рассчитываем.
Я только сдержанно кивнул. «Международное положение, — усмехнулся я про себя. — Если я им сейчас выдам про политику разрядки и грядущий Афганистан, меня не в комсомол примут — сразу в другое ведомство, на Лубянку, в „черном воронке“ доставят».
После собрания по комсомолу, где нас пугали каверзными вопросами про ордена и международную обстановку, голова шла кругом. Но стоило мне выйти за школьные ворота, как вся эта идеологическая шелуха слетела. В кармане лежали вчера заработанные деньги, а впереди ждал еще один рабочий вечер.
Первым делом я рванул домой. Я быстро скинул школьную форму и выудил из шкафа свою рабочую ' броню' — застиранную штормовку и крепкие штаны, всё так же припорошенные вчерашней мучной пылью.
Переодевшись и наспех глотнув холодного чаю, я снова отправился в депо. Путь мимо замерших на путях маневровых тепловозов был самым коротким. Я шагал уверенно, вдыхая густой запах мазута и креозота.
— О, глядите-ка! Наш стахановец пожаловал! — услышал я знакомый смешливый голос.