И я встаю и иду дальше. К своим звездам. К своему небу. Потому что иногда самый важный полет – это полет через собственные сомнения и страхи. Но я могу.
Потому что в моих венах течет кровь человека, который никогда не знал слова «невозможно». И понимаю: нет ничего недостижимого, если внутри горит этот свет. Светосила рода, она в каждом из нас, просто нужно дать ей разгореться.
Говорят, это всё передается через гены, ДНК, какие-то там биохимические маркеры. Может и так. Но я точно знаю: это передается через истории. Через любовь. Через веру. И через упрямство тоже – куда же без него. Как у того мальчика, который выучил наизусть таблицы. Как у той девочки в бинтах, которая продолжала играть. Мы все несем в себе эту светосилу – способность лететь, даже когда все говорят, что это невозможно. Но светосила не мгновенное чудо. Бывают минуты, когда она тлеет едва заметной искрой – и именно в эти минуты мы задаем самые трудные вопросы.
* * *
бабушкины руки – мука и теплое тесто.
дедовы – взлетная полоса.
я читаю предков как хронику.
черно-белые лица
царапают пальцы страницы.
их имена светят сквозь меня.
их шаги идут по моей дороге.
в их глазах – мои глаза.
в их словах – мои ответы.
я не одна.
ты не одна.
душа тянется к свету.
Светосила звука
И тогда, после операции, я почувствовала, как во мне пробуждается эта древняя, глубинная сила. Не только моя сила. Голос всех тех, кто выстоял до меня. Кто научил меня не сдаваться. Кто подарил мне крылья. Я проснулась, но не вернулась. Тело целое. Почти. А внутри всё распалось. Врачи улыбались, говорили нужные слова. А я смотрела сквозь. Сквозь них. Сквозь себя. Сквозь слова. Они твердили: «Всё будет хорошо». А я не чувствовала ни «всё», ни «хорошо». Только белый шум. И пустоту.
Часы текли сквозь меня. Я сидела. Просто сидела. Смотрела в стену. Без слез. Без мыслей. Без будущего. Время не шло. Оно сломалось. Как ходики. Как я. Слова исчезли – будто смыло волной. Только один вопрос, беззвучный, как молитва: «Зачем меня оставили?»
Первым вернулся звук. Чк. Щелк. И голос. Как всполох спички. Сипло. Хрипло. В лицо. Цой. Он не вошел. Он разрезал воздух. Хрустом. На разлом. Музыка не началась – она сорвалась с петель.
«Электрический свет продолжает наш день».
Где-то глубоко, где, казалось, всё умерло, среди тишины и пепла что-то дрогнуло в ответ.
«И коробка от спичек пуста // Но на кухне синим цветком горит газ».
И раз музыка опять нашла меня, значит, не всё потеряно.
«Сигареты в руках, чай на столе // Эта схема проста…»
Буквы текут, как дождь по стеклу. Легко. Не громко. Будто кто-то по ребрам стучит. Тихонько.
«И больше нет ничего… всё находится в нас…» [1]
Строки падают. Глухо. Как эхо в пустом метро. Ток бежит вниз по хребту. Там, где всё казалось золой, вдруг дрожь. Как тот самый синий цветок конфорки. Из кухни. Из тела. Из меня.
Это была та самая песня. И тот самый момент. Я сразу вспомнила то лето. Только вернулась из «Орленка», где музыка была как воздух – всюду, в каждом вдохе. Она текла из окон, срывалась с губ, дрожала в траве. «Ласковый май» соседствовал с AC/DC, «Желтые тюльпаны» с Brother Louie, и никого это не удивляло. Музыка не знала границ. Она просто была. Как небо. Как дружба. Как первая любовь.
В подъездах, пропахших сигаретами и дождем, мальчишки перебирали струны. Музыка переходила из рук в руки потертыми кассетами, тетрадками с текстами. Она соединяла нас невидимыми нитями, оставляя каждому что-то свое. Стук в дверь. Два слова, от которых мир стал другим: «Цой погиб». Двор затих. Только щелчки зажигалок в сумерках. Свечи в банках из-под майонеза. Я на качелях. И голос внутри:
«Я жду ответа.
Больше надежд нету.
Скоро кончится лето…» [2]
Чк. Кассета дощелкала до конца. Звук старый. Пыльный. С запахом клея и времени. Я снова там. Та же песня. Те же слова: «Больше надежд нету». Но звучат иначе. Будто эхо из прошлого… стало настоящим.
Чк. Щелчок. Детская хитрость: мне лет 10, записала гаммы на кассету, чтобы не играть по два часа. Включаю и прячусь за книжкой. Папа дремлет. Спустя неделю мама спрашивает: «Она точно занимается?» Он кивает. Я прячу улыбку. Эх, хитрость раскрылась быстро. И снова – гаммы, этюды, слезы на пальцах.
Тогда я злилась. Теперь понимаю: всё это было не зря. У других в детстве играло радио или телевизор. У нас – Рахманинов. Пока в квартирах гремели новости и хрипел «Голубой огонек», у нас звучало фортепиано. Коричневое, глянцевое, живое. Когда мама садилась за него – всё замирало. Воздух менялся. В нем появлялась вибрация. Почти как благовоние – только не запах, а звук. Хотя, признаюсь, я завидовала девчонкам с бобинами Ротару: «Вот и лето прошло. Только этого мало».
Я выросла в музыкальной школе. Знала, как пахнут клавиши: чуть пыльно, чуть сладко, с примесью дерева и металла. Знала, как трескается кожа на пальцах. Но главное – знала, что музыка может быть больше, чем просто звуки. Она может быть объятием. Светом, проходящим сквозь пальцы. Иногда мама прикрывала глаза и ее руки начинали жить своей жизнью. Будто говорили с кем-то невидимым. И этот разговор был понятен без слов.
Я еще не знала слова поток, но чувствовала его