– Нет, я генералом себя не ощущаю, я такой же, каким пришел. Большая машина – это то, что не смогли унести противники. Мы ее нашли в разведке. Украинцы от злобы даже колеса проткнули, аккумулятор с собой унесли. Это не мое, это Донецкой Народной Республики. И заслуги моего подразделения, они народные. И на своих людей я сверху вниз не смотрю. Я не заставляю их отдавать мне честь, не прошу, чтоб они вскакивали, когда я захожу. Есть то, что в их представлении является уважением. На Кавказе так принято, когда мужчина заходит в помещение, оторвать свою пятую точку и проявить уважение. И я понимаю, что это не страх, а уважение. Я очень стараюсь, чтоб мое подразделение меня уважало, а не боялось. Смотри, за нашу историю мы потеряли четверых (20 февраля 2015 года). Это много. Вот только при вас двоих провожали. Ну, двоих при вас, и двоих мы до этого отправили. Мы месяц оборону в Шахтерске держали, мы дважды Иловайск штурмовали, мы участвовали в штурме Еленовки, в аэропорту, Авдеевскую часть брали. Петровское село брали, когда выравнивали линию фронта, Углегорск, Дебальцево. Все это штурмы. Господь нас оберегает.
– Но у вас тут нет церкви, нет каких-то конфессиональных, религиозных вещей.
– Тут интересно. Мы, абхазы, религиозные моменты в себе держим в балансе, что православие, что ислам – кто бы ни пытался нам вопрос задать, кто ты по вере и вероисповеданию, мы язычники, мы будем это яростно в грудь бить и доказывать. Но одно скажу. Я своим ребятам не мешаю верить в Бога. Каждое воскресенье они ездят в церковь, у нас есть шесть человек, которые жили при церкви. Батюшка сам их напутствовал и отправил к нам служить. Они у нас служат, с этим помех нет. И в религиозном плане у нас есть пара ребят с Северного Кавказа. Они тоже молятся, придерживаются своей религии. Я не устраиваю им проблем.
– Когда приедешь домой, когда вернешься, что будешь делать в первую очередь?
– Вначале я поеду в Абхазию, а на обратном пути уже в Сочи, я поднимусь на гору, в свое время это было святилищем убыхов, общее святилище Бытха. Я поднимаюсь, и я себя там чувствую хорошо. Не молюсь, ничего. Просто провожу там буквально час-два, и в голове светло, и как-то легче живется мне с этим. Это, может быть, какое-то внутреннее убеждение. Чувствую себя блаженно. Будет встреча с родственниками и друзьями, поздороваюсь с ними. Потом закроюсь на день дома и никому не покажусь. Это моя мечта, но я знаю, что так не получится, как бы я ни старался.
– Что ты можешь прощать в жизни и что ты никогда не сможешь простить?
– Я всегда все прощаю, просто никогда не забываю. Ну, вот были у меня в жизни такие ребята, я их по сей день могу друзьями назвать, хотя они много раз пытались нагадить мне, и когда меня спрашивают, почему тогда ты с ними дружишь? Я говорю, я знаю, что от них ожидать. И все. Ну и я насчет этого очень такой… У меня нет врагов. Просто в следующий раз я буду знать, что от кого ожидать.
– Спорное. Потому что, если по философии, подлость – вероломное нарушение доверия. Значит, подлецом по отношению ко мне другой человек может быть только один раз. А потом он всегда подлец, дружить с подлецом тяжело.
– Тяжело. Но когда ты видишь, как вместе ваше детство проходит, потом школьное время и так далее, не могу я перечеркивать. Где-то, касаясь каких-то таких вопросов, можно дистанцироваться от него, но… Потому что дружишь с семьями, много чего. Я свое тепло, которое человеку, например, дал, я его не могу резко охладить. Я буду к нему тепло относиться, в этом плане я не расчетлив. У меня, наверное, стратегический склад ума в этом плане.
– Не слишком ли громко сказано?
– Какая-то уверенность присутствует, я не знаю, откуда она, что она. В жизни без уверенности далеко не уйдешь.
– Опасение смерти?
– Это, скорее всего, пришло с нашей войны, с 1992 года, когда я потерял дядьку. Хотя мне было шесть лет, я его смутно помнил, мне было очень обидно. И для себя в тот момент уже я как-то пытался злобу в себе развить, пытался что-то, но потом рос на воспоминаниях, на рассказах, на его жизненном пути. В чем-то нас сравнивает бабушка постоянно. У нас какие-то одинаковые повадки с ним. Но жизнь так сложилась, что я не опасаюсь смерти. Как говорится, что предначертано, сколько отписано, столько и проживем.
– Что в тебе может вызвать азарт?
– Ничего.
– А разве можно воевать без азарта?
– Ну и мы же не воины, мы же не жаждем азарта схватки.
– Как это не воины?
– Нет, мы добровольцы, которых жизнь заставила стать солдатом. Сейчас в мире много где война происходит. Но если бы в нас это вызывало азарт, мы бы, наверное, и туда поехали бы.
– Половина твоих уедет туда.
– Может быть. Я же за себя сейчас говорю. У меня этого азарта нет. Страха смерти тоже нет. Не только потому, что я так говорю. Когда рядом со мной прозвучал взрыв и меня кинуло, у меня сразу закрылись глаза, свело мышцы. Первая мысль моя была – умер. Вторая была – черт с ним. А потом, думаю, раз начал оценивать ситуацию, значит, все нормально. Приоткрыл глаза, уже ребята подходили, они вынесли меня с поля боя, я всю дорогу был в сознании, все понимал, все комментировал, чтобы люди не запаниковали, пытался с ними шутить, подкалывать, подкусывать, где-то в моменты прикрикнуть, чтобы это как-то их взбодрило, чтобы показать, что с командиром все в порядке.
– Командир – это стержень, на котором все держится, на который нанизаны слабости, отвлечения, грехи, благодетели?
– Для меня командир – это стержень… Нет, без грехов я не могу быть, потому что я человек.
– У тебя люди из разных стран в «Пятнашке», это не интернациональная бригада, а какой-то иностранный легион…
– Нет, начнем с того, что иностранный легион – это организация, в которую вербуют за деньги. А мы сюда пришли как добровольцы и в итоге сформировались в интербригаду, потому что у нас здесь и словаки есть, и немцы, много разных ребят.
– Ты сказал, что хотел бы оставить здесь вместо себя командира – уроженца Донбасса, местного, а сам уехал, потому что много ветеранских проблем, много всего. Получается, ты