И в итоге правда стал.
Подсознательно превратился в мудака Островского, потому что в башке, хотел я того или нет, торчала мысль: я — продукт этого человека и этой крови. Я такое же дерьмо, как и он, так хули пытаться быть хорошим, если это не дает ровным счетом ничего?
Я был маленьким и слабым, когда Островский избивал и унижал мою мать. Не мог защитить ни ее, ни себя.
Сейчас у меня есть шанс сделать все правильно, даже если меня внутренне трясет от того, что из меня вдруг начало слишком буйно выплескиваться все это светлое дерьмо.
Пришло время сделать что-то правильное и настоящее.
Защитить двух слабых женщин.
Отпустить свои детские страхи.
И признать, наконец, что я не гожусь для отношений с нормальной женщиной.
Потому что я уже необратимо отравлен папашиной кровью.
Глава 36: Анфиса
Я знаю, что ненормально и странно вдруг начать переживать о том, куда подевался человек, который фактически сделал меня своей должницей, но, когда спустя три часа Рэйна все еще нет, во мне тонко, как хрусталь в серванте во время землетрясения, дребезжит отчаяние.
Не нужно было его слушать.
Я должна была поехать в больницу и посмотреть в глаза Островскому.
Сделать что-то.
Сказать «довольно!» в конце концов.
— Мама, ты дложишь. — Алекса прижимается ко мне всем телом, обнимает за шею и настырно, как маленький котенок, лезет на руки.
Уже почти десять.
Она сонная после ужина и ванной, но так измотана кучей новых впечатлений, что не может уснуть даже после сказки на ночь. Так что мы просто сидим на удобном диване в гостиной и смотрим канал про жизнь животных.
— Я хочу котика, — зевает моя маленькая Капитошка, когда на экране показывают парочку пушистых мяукающих клубков. — Если мы не будем зить с папой, мы заведем котика?
— Конечно, — перебираю ее волосы и делаю глубокий вдох, когда входная дверь под моим гипнотизирующим взглядом так и отказывается открываться и впускать Рэйна.
Что-то случилось.
Почему его нет так долго?
Может быть… он послушал Островского и поверил, что я и есть та самая шлюха и проститутка, и раздумал идти против отца ради «недостойной»?
В моей жизни было так много предательств и подножек, что глупо вот так слепо, без причины, верить во что-то хорошее. Даже если отчаянно хочется.
Нельзя никого пускать в свое сердце.
Мне это всегда слишком дорого обходится.
Алекса, наконец, засыпает и я потихоньку переношу ее в ту комнату, которую «назначила» детской.
Иду в душ.
Сушу волосы.
А потом долго смотрю на себя в зеркало, проклиная каждую из морщинок вокруг глаз, уставший вид, бледную кожу и, пусть и бледные, но растяжки на животе.
Мне тридцать.
Я не молодею, и если оглянуться, то в моей жизни никогда не было обычных женских радостей: обнимающих всю ночь мужских рук, звонков с вопросами, как у меня дела, милых сообщений с признаниями или смешными картинками, как это делают нормальные пары.
Мне не жаль себя. Совершенно.
Но мне хочется хотя бы ненадолго, пусть и понарошку, притвориться Женщиной.
Иногда помогает даже плацебо, если, принимая пилюлю с пустышкой, в человеке зреет вера на исцеление.
На губах до сих пор держится вкус поцелуя.
Если бы это было возможно — я бы спрятала его в коробку и хранила всю жизнь.
В тридцать лет глупо мечтать о таких глупостях, но мне все равно.
Я наношу легкий макияж, подбираю волосы, чтобы открыть шею.
Из всех вещей у меня только то, что всегда хранила у няни Капитошки в маленькой спортивной сумке «на всякий пожарный случай». Само собой, это не белье от «ВС», а простая шелковая пижама. Но по крайней мере она хорошо на мне сидит, и у меня нет проблем с фигурой.
В гостиной есть свечи и я зажигаю их все — около десятка.
Откупориваю вино и первый бокал выпиваю «грязно»: сразу весь, жадными глотками.
Чтобы сразу закружилась голова и выключились тормоза.
Когда в дверном замке проворачивается ключ, я уже совсем не хочу думать о последствиях своего следующего шага.
Я просто иду навстречу Рэйну и намеренно отвожу его руку, когда пытается нащупать выключатель на стене.
От него сумасшедше пахнет дождем и дымом.
— Рэйн… — Улыбаюсь его имени и отчаянно смело обнимаю своего Дьявола за шею. — Мой Рэйн…
Он напряжен и натянут, вибрирует внутренней злостью, словно высоковольтный провод под напряжением.
— Ты вообще реальная сейчас или снова мне снишься? — злой смех. Жестко берет за задницу, притягивает к себе, выдыхает, когда подтягиваюсь и обнимаю его ногами за талию. — Сдурею, если утром тебя снова не будет в моей постели.
Я не знаю, что будет утром.
Поэтому просто берусь за верхнюю пуговицу его рубашки.
Он хотел меня дурную и оторванную?
В тридцать лет самое время стать такой.
Хотя бы на эти несколько ночей.
Он думал обо мне…» — мысль стучит в висках, как ненормальная: громкими тяжелыми толчками, как будто мы уже занимаемся сексом в своих мыслях.
Все эти годы я бегала от мыслей о том, что где-то внутри меня живет женщина, которой нужно, чтобы ее любили, ласкали, доставляли удовольствие. Чтобы рядом был Мужчина, от которого до сладкой дрожи в теле кружится голова, приятно болят соски и между ног ноет от потребности быть наполненной.
Мне одновременно и приятно, и больно.
Потому что сбывшаяся мечта на самом деле все равно никогда не станет реальной.
Рэйн несет меня в спальню, пяткой закрывает за нами дверь.
На мгновение во мне просыпается та испуганная Анфиса, которая впервые вошла к нему в квартиру, и я непроизвольно отклоняюсь, когда Рэйн тянется губами к моим губам.
В темноте комнаты, в тусклом сером луче лунного света его глаза становятся темнее и злее.
Я жмурюсь.
Не думать, что для меня это может стать чем-то большим, чем «плата за защиту», а для него так и останется лишь прихотью и местью отцу.
Мне не повезло родиться в этой жизни, хотя. Наверняка многие женщины сказали бы, что просто бешусь: бриллианты, автомобили, меха, квартиры… За это можно потерпеть сломанные ребра и не заживающие гематомы. Подумаешь.
— Ты, блядь, где сейчас? — Рэйн бросает меня на кровать и ладонями прижимает колени к матрасу, мешая стыдливо сдвинуть ноги. — Кого мне еще убить, чтобы сейчас в твоей башке был только я?!
Мне нравится его грубость.
Она… очень мужественная, настоящая. Этот рык и побелевшие от напряжения стиснутые губы, пока ждет ответ. Как будто если я скажу, что думаю о цвете обоев, он просто развернется и уйдет. Потому что не такой, как Островский. Потому что боится быть таким, как он и никогда не возьмет женщину силой, даже если не закроет свою проклятую потребность.
— Мне холодно, — говорю дрожащими губами и мое тело внезапно действительно начинает потряхивать от крепкого озноба. — Согрей меня… Пожалуйста, Рэйн.
Даже голос меняется: идет откуда-то изнутри, из внезапно проснувшейся женской сущности, которой необходимо слиться именно с этим мужчиной. Прямо сейчас.
Глава 37: Анфиса
Рэйн сдергивает рубашку — пуговицы разлетаются в стороны, словно маленькие градины.
Бросает ее на пол.
На бледной коже столько старых кривых шрамов, что я невольно стону от боли. Просто смотрю на эти резкие уродливые штрихи прошлого — и меня словно режут в ответ: по груди, животу, плечам и запястьям.
В тот день, когда мы впервые встретились, он был в крови.
И в день свадьбы, его кровь была…
— Смотри на меня, — приказывает мой Дьявол. — Я хочу знать, что ты — настоящая. Поняла? Глаза в глаза.
Он ставил ладони по обе стороны моих бедер, и даже без прямого физического контакта, я чувствую жар под его кожей сквозь тонкий шелк пижамы.