— И что, ты через него «Монтаны» не достанешь?
— Почему, не достану? Достану. Только боится он много брать и не разрешает мне фарцевать. Вот и приходится, хе-хе, побираться, хе-хе-хе… Жить то надо. Ресторан, девочки, то сё.
— Тебе сколько лет? — не удержался я от вопроса.
Витька фыркнул.
— Семнадцать будет и чо? Ты посмотри на меня. Кровь с молоком, как матушка говорит. А кровь-то играет. А девок знаешь сколько в кабаках? Я с восьмого класса пою в ансамбле «Стекляшки», что на Луговой. Как-то так…
— Понятно.
Текникс и я бы взял, но такой комплект, как сказал Витька, стоит, как «Жигули». И я подавил в себе жабу.
— И так пока сойдёт, — подумал я. — Ты сам ещё ничего не сделал. Свалилось на тебя богатство, вот и сиди сопи в две дырочки и не расфукай. Сумей прирастить и не спустить у унитаз. И на девочек, млять.
Витька ушёл, а я аккуратно вскрыл конверт сбоку, чтобы плёнка осталась на нём, и осмотрев «нулёвый» — в смысле «новый» — диск и… Вступил «стринг» а потом «труба». Эта музыка будет вечной [1].
— Эх, гитару бы мне, — подумал я, когда дело дошло до гитарного соло. Из-за него я и любил этот концерт больше других и «тащился», перебирая струны и помогая в меру умения, Гилмору, особенно, когда на душе было муторно. Как у меня сейчас.
На завтра надо было учить английский, физику, историю, русский и читать Гамлета по литературе. Шекспир у нас дома, кстати, был. Огромная, такая, толстая книга. С красивыми гравюрами. Мною она читана-перечитана давным-давно. Однако, задали учить наизусть отрывок «Быть, или не быть» и я стал начитывать его на магнитофон. С выражением получалось не очень. С кухни потянуло жаренным борщом. Забыл про него совсем. Наскоро, думая о своём, пообедал.
По физике проходили третий закон Ньютона. Прифигел от задач по расчёту числа оборота шкивов с разными диаметрами и от изображения и описания в учебнике центробежного насоса, центробежной сушильной машины. Понял, что если бы я учил физику в школе, мне было бы легче работать механиком. А физику мы в старших классах не учили. Учителя часто менялись, а которые приходили, нас не переносили. Мы вредные были до жути и слабохарактерных учителей «сжирали».
Вспомнив, что завтра урок снова попытаются сорвать, я стал тщательно готовить домашнее задание.
Ровно в три часа мявкнул звонок. За порогом стояли девчонки.
— Открывай медведь. Сова пришла, — сказала Танька Зорина через дверь.
Я открыл.
— О! Привет, Сова. Привет, Пятачок!
— Сам ты, Пятачок! — зарделась Людка Соловьёва.
— Надо отвечать, знаешь как? — спросил я.
— Как, — продолжая смущаться, спросила Людка.
— Превед, Медвед! — сказал я.
Танька захихикала.
— Тоже мне, Медвед.
— Почему медведя назвали медведь знаете?
— Почему? — спросила Танька, разворачиваясь спиной и сбрасывая мне в руки пальто.
— Потому, что он ведал где мёд. Мед вед.
— А точно, — сказала Людка.
— А почему «берлога»? — продолжил развивать тему я.
— Почему? — Спросила Танька откуда-то снизу, так как расстёгивала сапоги и стояла опустив голову вниз.
— Бер — по немецки медведь. Так и наши пращуры говорили. А лога — логово, ложе. Вот и получается — логово медведя. У медведя много имён было. Священное животное словян. Тотем.
— Что такое тотем? — спросила Танька, проходя в комнату.
— Я знаю, это — идол, — сказала Людка, сама вешая пальто на вешалку.
— Ух ты, как у вас! Миленько! Какой пол ровный и гладкий, и цвет какой… Солнечный.
Солнце ещё задевало мой балкон, выходивший на юго-юго-восток, зеркалило от светлых обоев и падало на жёлтый пол.
— И чисто как!
— Готовился к нашему приходу? Похвально.
— У нас всегда так, — сказал я, вспомнив, что надо пропылесосить.
Татьяна сразу схватила джинсы и принялась разглядывать.
— Где можно примерить? — спросила она.
— Вот тут есть трельяж, — ответил я, открывая родительскую комнату.
Она, собственно, не была только родительской. Они там спали, да, но там стоял и мой письменный стол. Вообще-то раньше это была моя комната, но я вырос а родителям нужно было как-то уединяться. И эта комната стала днём общей, ночью родительской. В ней была ниша, закрывающаяся ширмой, где стояла кровать.
Девчонки проскользнули туда и вскоре из комнаты стали доноситься почти эротические возгласы и Людкины стенания, похожие на всхлипывания.
Дверь в комнату открылась и я увидел счастливую физиономию Таньки Зориной и печальную, как у Пьеро — Людки Соловьёвой.
— Шелест, я ваша навеки, — проговорила Танька, цитируя сказку «Волшебное кольцо» переделанную Борисом Шергиным.
Я знал эту сказку, но одноимённый мультфильм на экраны ещё не вышел.
— Тоже читала, что ли? — подумал я.
— Я тоже хочу такие, — проскулила Людка. — А может у тебя и для меня есть?
Она спросила, явно, так, на всякий случай, как ослик Иа, заранее не веря в чудо.
Я внимательно посмотрел на Людкины формы. Она была худенькая, но стройная и фигуристая.
— Ты, что уставился? — буркнула она.
— Примеряю мысленно на тебя джинсы.
— Примеряешь? — Это как это.
— Юбку снял, я джинсы примеряет, — сказала и хохотнула Татьяна.
— Ну, ты, — задохнулась от негодования Соловьёва.
— Цыц! — сказал я и, открыв дверку верхнего шкафа, куда временно переложил джинсы, достал Людкин размер. Та, чуть не села на пол, так у неё дрогнули коленки, кшда я подал ей синие штаны.
— Подворачивать придётся, — сказал я.
— Ну, ты, Шелест, и фокусник, — сказала слегка обалдевшая, и от того сильно шепелявя, Татьяна.
Через пять минут они обе прыгали от радости взявшись за руки.
— Тихо-тихо! — пытался успокоить я их. — Соседи снизу придут.
— Ещё время детское, — сказала Татьяна.
Я посмотрел на часы и понял, что на тренировку не пойду. Уроки ещё учить и учить.
— Чай будем пить? — спросил я.
— А у тебя какой? — спросила Сооловьёва.
— В смысле, какой? Какой в магазине, такой и у меня. Там один чай продают чёрный грузинский «байховый» второй сорт по тридцать копеек.
— Я сейчас сбегаю, — сказала Людка. — Папа настоящий Индийский привёз из похода.
— Да сидите! Не надо никуда бегать! —