— Ми-и-и-ха-а-а… Мы такое сотворим! — почти шёпотом проговорил Серёга.
Обсуждением моего «Акая» и реконструкции «Ноты» наша встреча с Громовым не закончилась. Мы, естественно, попробовали записать на него «Пинков» и прослушали. К приставке — «Акай» не был полноценным магнитофоном — прилагались две бобины «Сони». Как и ожидалось, разницы между записями на девятой скорости и девятнадцатой мы не услышали, что Громова сильно удивило, а меня нет. В будущем на этот «Акай» я писал только на девятой скорости. Погрешности звука: детонация, уровень сигнал — шум простым ухом не слышались. Уши у меня и в старости отличались особой чувствительностью к высоким частотам. А в молодости так и подавно!
— Хороший аппарат, — сказал Громов. — Но мы «Ноту» сделаем такой же.
— Вот тут на рычаге прижимного механизма надо выбрать на всякий случай. Ради эстетики больше, а не для того, чтобы в головку не упирался, — сказал я.
Громов после некоторого раздумья посмотрел на меня уважительно.
— Слушай, Мишка, я вот что у тебя хотел спросить. Ты песни пел на своём дне рождения. Помнишь?
— Конечно. Мы, вроде, не пили.
— Ага. Так вот. Я тут подумал… Хм. Я ведь уже играю в Челюскине. И там у них нет нормального вокалиста. Ритка всякую цыганщину и Пугачёвщину исполняет, а нормальный репертуар… Вовка у них, басист, фирму орёт: Дип Пёрпл, там, Битлов… Но… Через флэнджер и ревер кое как прокатывает, но… А у тебя глотка лужёная и выдох долгий. Ты тянешь хорошо. Гласные не проглатываешь на конце фразы и даже согласные у тебя слышны чётко.
— Ты мне что, петь в кабаке предлагаешь? — спросил я. — В Челюскине? Это же крутой кабак!
— Как ты сказал? Крутой? Ха-ха! Хорошее слово! Крутой, да.
— И у них там нет вокалиста? Не поверю!
— Был, но сплыл. Гитарист у них разбился на мотоцикле. С Ленкой вокалисткой. Он и сам пел и Ленка тоже. Открыли сезон, блин…
— Так, ты же раньше говорил, что за кого-то пришёл, кто ушёл.
— Тот просто уехал. Он тоже пел неплохо. А Женька — вообще! Высшее по вокалу!
— Оперный, что ли? — удивился я.
— Ну, как…
Громов скривился.
— Оперный дар у него не очень. Испортил эстрадой. Зато «Рапсодию» Фреди Меркюри на раз-два делал. Один в один.
— Не понял ещё раз. Ты мне предлагаешь и играть на гитаре? Я же не бум-бум.
— Ну, не скажи. Ритм ты неплохо держишь.
— Да там гриф узкий, а у меня пальцы как сосиски. Сравни свои и мои.
— Нормальные у тебя пальцы. Там не надо в струны попадать и перебором играть, как ты пытаешься. Плохо, кстати, пытаешься. Я тебе простые аккорды покажу. Там можно «септы» брать вместо мажора. Или вообще на «доминантах» одних играть…
— Да, нафиг я там нужен, Серёжа? — удивился я. — Да и кто меня возьмёт с улицы? С чего бы?
— Я скажу, они послушают. Ты им сыграешь и споёшь свои песни. Это же твои?
Мне стало неловко. Песнями ещё стихи Шевчука не стали. Он сейчас больше «фирмой» увлекается и свои стихи, как песни не воспринимает.
— Говорил, же, что чужие стихи. Шевчука.
— Н у и хорошо. Мы из них песни сделаем. Ему знаешь, как приятно будет!
— Ага, — подумал я саркастически. — Знаю. Хотя…
— Они же не танцевальные! — нашёл я ещё один аргумент.
— Так это не танцевальные⁈ — возмутился Громов. — У меня «Дождь» потом неделю из головы не вылазил. Это такой, хм, крутой медляк! Её же можно помягче спеть. Не так, как ты хрипел.
— Да, я и не хрипел, — пожал плечами я.
О музыкальной карьере я не мечтал, как и о карьере музыканта — плагиатора. Перепевать чужое, выдавая за своё — пошло. Вот свою книжку бы выпустить в бумажном «варианте». Это да-а-а… Мечта любого прозаика, а не только попаданческого. Я бы не хуже Злобина написал книжку про Степана Разина. Да и писал уже. Цели в ней иные я себе ставил. Раскрыть причины бунта и возможность спасти православие от раскола. Здесь такой сюжет не актуален, а вот события бунта я бы расписал поподробнее и ярче. Может попробовать?
Или про Ивана Грозного? Много у меня своих мыслей имелось о событиях той эпохи. И с отцом Фёдором мы дискутировали активно. У него тоже имелось своё мнение об Иване Грозном, и основано оно было на тех документах, которые я не читал, на церковных источниках и устных преданиях.
— Ну, так ты что? — пробудил меня Громов.
— Ссыкотно, Серёжа. Да и это же какая ответственность. Это же не единичный случай, а на постоянно. Каждый вечер, выйди, сыграй и спой. Да ещё по несколько раз одно и то же. На заказ, да. Это же не концерт…
— Правильно понимаешь. Но принимай это, как работу у станка. Сказано, точи гайки, значит, точи гайки. Зато это деньги. Нормальные деньги.
Что это за деньги я знал. У меня было много знакомых и даже друзей музыкантов, работавших и в кабаках, и на эстраде.
— Подработать — ещё куда ни шло, а на постоянку…
— На постоянку и у меня не получится. Попросили ребята помочь. Пока не найдётся, кто придёт на постоянку. Много музыкантов в городе. Найдут кого-нибудь. Значит, согласен?
— Ну, почему бы и не попробовать? — пожал я плечами.
Глава 20
Мы пошли, попробовали и меня в гитаристы и певцы не взяли.
— Хм! Абидно, слушай! — думал я, «дырча» на мотоцикле в сторону дома.
Не справился я с «Фендером Стратакастером». И никогда не справлялся, как только не пробовал. В последнее время — перед переходом в эту жизнь — я баловался электрогитарой Pignose PGG-200 BK, у которой была короче, чем у обычных электрогитар, мензура и широкий гриф. В неё были встроены усилитель с динамиком, выдававшие неплохой звук и позволявшие играть даже на природе. Ну, или упражняться… В неё подключался и микрофон. Так, что, теперь вы понимаете меня. Я, действительно, терпеть не мог гитары с узким грифом, потому что не играл на них от слова «вообще».
Однако, как оказалось, «мои» песни музыкантам понравились и они испросили разрешение поработать над их аранжировкой и «приспособить» под исполнение в ресторане,