От борьбы с братом мне отвертеться так и не удалось. Отец тоже стал меня подначивать, вот я и решил «рискнуть здоровьем». Мы пошли в сторону речки, котораяносила название «Крутобережная». Она имела хоть и крутые, но очень не высокие берега. Низкие, даже. Кто ей дал такое громкое название, наверное, пошутил. Да и не широкая была речка. Метров десять максимум. Но разливалась изрядно.
Так вот, на бережку нашлась ровная полянка уже покрытая зелёной травой. Полянка была хоть и относительно ровной, но совсем не походила на борцовский ковёр. Об такую полянку если приложиться спиной, то и дух может вылететь.
Потопав босыми пятками, я скептически скривился.
— Мы тут всегда боролись, — сказал Митя.
— И мы, — сказал отец. — Но я не очень хорошо боролся. Руки не очень сильные были, в отличие от ног.
Мы с Митей надели телогрейки, перепоясались кожаными ремнями и встали друг против друга.
— Оторвутся рукава сразу, — сказал я.
— А мы не будем за рукава хватать, — сказал Митя.
— Да? — спросил я.
— Ага, — сказал Митя. — Если они оторвутся…
— Давайте, боритесь уже, — подстегнул нас отец
Ну, мы и дали…
Во-первых, я не давал брату меня схватить, уводя в стороны его руки и крутясь, как уж на сковороде. Тут он мне и попался, сделав резкий рывок в мою сторону. Я же перехватив его правый рукав подсёк его одноимённую ногу и Митя рухнул, как подкошенный. Ну, правильно! На то она и подсечка, чтобы подсекать.
Я пытался удержать Митю, но рукав, и вправду, остался у меня в руке, а брат грохнулся на спину. Земля содрогнулась. Из Мити вырвался «ох» и он потерял сознание. И, вроде, головой не бился, а вот гляди ка.
Мы с отцом перепугались так, что не знали, что делать. Однако, пульс присутствовал, значит Митино сердце билось.
— Сотрясение, — сказал я, держа пальцы на его запястье. — Нокаут. Сейчас очнётся.
Я поддал «жару» и Митя открыл глаза.
— Что так жжётся? — спросил он. — Где я? Что случилось?
— Упал ты, Митя, — сказал я. — Говорил тебе, что не надо бороться. Мы ведь не дети. Такая масса! Сравнили жопу с пальцем. Вспомнили они, как в детстве боролись. Как дети падают и как взрослые… Сила — есть масса на ускорение. Вот и умножьте! Мужик с пяти метров может разбиться нахрен, а ребёнок с седьмого этажа упадёт и может живым остаться.
— Так это ты меня уронил? — спросил Митя, пытаясь перевернуться на бок. — Охохошеньки…
— Может полежишь немного? — спросил участливым тоном отец.
— Встать попробую…
Он приподнялся встав на колени и его повело в сторону.
— Да, полежу лучше, — сказал он и снова лёг на спину.
— А ты не мог аккуратнее? — буркнул отец.
— Вот только меня не надо сейчас… У меня рефлексы. Как у боксёра. Противник раскрылся и получил. Так и я. А как ещё такого бугая забороть? В захват идти? Чтобы он меня разорвал как Тузик грелку?
— Как кто? Ха-ха-ха… Кхе-кхе-кх… Как Тузик грелку?
Я понял, что с его лёгкими не всё в порядке.
— Так. Тихо, — сказал я. — Помолчи.
Я положил ладонь на Митину грудь и сконцентрировался на ней.
— Ты смотри, как тепло, — сказал брат. — Печёт, как горчичник. Это ты так руками можешь?
— Не отвлекай, меня, Митя. Мне надо сосредоточиться.
— Ты колдуешь, что ли?
Я промолчал.
Наконец, я почувствовал пустоту.
— Полегчало, вроде. А то, даже дышать больно было.
— Попробуй встать, — попросил я.
Брат перевернулся на четвереньки и встал на ноги.
— Не кружится. А то тогда чуть не траванул. Точно, сотрясение было. А сейчас…
Он покачал головой из стороны в сторону.
— Ничего, вроде.
Он посмотрел на меня, расширив глаза.
— Так ты и мамку нашу вылечил?
Я молчал.
— А я смотрю она и вчера, и сегодня весь день радостная такая. Даже на батю не злилась. Ну, ты молоток, Мишка!
Митя протянул мне свою гипертрофированную молотом правую ладонь. Левая тоже была большой, но правая, всё же, значительно больше. Я пожал его руку и мы обнялись.
— Напугал ты нас, чертяка, — сказал я и подумал — А смог бы я его достать с того света? Бр-р-р… Не хочу даже думать об этом, не то, что пробовать.
Глава 24
Отец всю обратную дорогу молчал. Когда мы шли к вокзалу по ночной деревне, подсвечивая себе взятыми из дома фонариками, чтобы не вступить в лужу, или в коровью лепёшку, он несколько раз пытался положить руку мне на плечо, но раздолбанная дорога мешала идти рядом, оставляя иногда проходимой только узкую «тропку». В грязь лезть не хотелось.
Потом, когда ждали поезд, отец сказал:
— Большое дело сделал, ты, Мишка! Спасибо тебе.
— Мне-то за что? — искренне удивился я. — Я же не пахал, не сеял, дрова не рубил. Наложил руку и всё. Не устал ни капельки. Даже не почувствовал ничего.
— Ты ничего не чувствуешь, когда лечишь? — удивился отец.
— Я, пап, не лечу, — покрутил я головой. — Не знаю, что там происходит. Сначала ощущаю, что моё тепло во что-то упирается, а потом — бац, и пустота. Значит всё. Конец сеанса. А что там происходит, я не знаю. Наверное, рассасываются болячки.
— Интересно, все болячки рассасываются или…
— Когда-нибудь узнаем, — сказал и вздохнул я. — Посадят меня в какой-нибудь НИИ и будут исследовать.
— Да-а-а… Не хотелось бы жизнь на это положить. На алтарь, так сказать, науки. Я попросил Митю и Марию не распространяться. Но… Про опухоль никто, кроме детей не знал. Митя с Колей мужики серьёзные. Да Коля и не знает, наверное. На Сахалине живёт… А вот Надя с Верой могут и растрындеть.
— Да, кто им поверит? — спросил я.
Объявили о прибытии поезда. Здесь на узловой станции поезд стоял довольно долго, в отличие от других,