Особенно впечатлительные (молодые матери, не успевшие испытать все удовольствия жизни девчонки, трусливые мужчины) неделями не выходили из дома, хотя пока что погиб только один приграничный старик. (Кстати, пенсионеры единственные, кто ничего не боялись.). Скоро, впрочем, счёт смертей пойдёт на десятки и даже сотни.
Как-то мы гуляли с Мишкой по парку вдоль отмерзающей реки. Уже чувствовался мартовский игривый душок. Говорили, естественно, о насущном, как будто забыв, что Татьяна сейчас в Костроме, живёт у мамы. Её там и пичкают крепчайшими лекарствами.
Мишка твердил, что сейчас искусство должно осваивать реальность, но это запрещено, поэтому у него сейчас замирание плода – уникальная ситуация.
Я возражал. Окружающая нас реальность уже уложена в тысячу книг, пропета в миллионе песен и запечатлена на сотнях полотен. Старые мастера делом занимались, а не сопли жевали. А замирание плода у нерожавшего современного искусства связано с кризисом постмодернизма. Им – постмодернизмом – уже попросту никого не накормишь. Даже филистер нос воротит.
– Мы прокляты зацикленностью на истории, – сказал я очень умно. – Тот, кому нужны изменения в стране, – должен запретить историю. Те, кто влюблён в это время и связывает с ним определённые надежды, оправдываются в основном одной только историей, потому что это дерьмо ничем другим не оправдаешь.
– С историей ничего не понятно, хотя понятно всё, – сказал Мишка, прихлёбывая из бутылки. – Каждому поколению втюхивают новый вариант, который отличается от предыдущего только знаком. Вот Сталин, – предложил Мишка, а я подумал: «Ну естественно. Больше ведь в истории ничего не было, кроме Сталина». – С одной стороны тиран, – продолжал он развивать мысль, – а с другой – неравное противостояние вывез. Понятно, что вместе с народом, но что бы делал народ без сталинских танков?
– Миш, ну его, того Сталина, а? Ну Сталин и Сталин. Ядерную бомбу сделал, а Мандельштама убил – надоело. Думай о сегодняшнем дне.
– Подожди, – Мишка остановил меня. – Тебя вообще не трогает происходящее? Я спать не могу – думаю.
– И что надумал?
– Уезжать нужно. Тут скоро построят самую огромную в мире тюрьму. Люди, невинные люди гибнут у нас на глазах, в прямом эфире. Мы с тобой тоже в этом виноваты.
– Ты меня не виновать! Прокурор нашёлся. Я бывший анархист. Для меня само по себе государство – уже преступление перед человечеством. И ты себя сейчас ведёшь ничем не лучше какого-нибудь мента.
– Я веду себя хуже мента? Так, стоп, – он хорошенько хлебнул, – а почему ты анархист бывший? Считаешь, что ошибался?
Нет, я не ошибался. Просто я сдался в какой-то момент. Скомкал все идеалистические представления и отправил их в мусорную корзину. Ты носишься с лозунгами, агитируешь, уговариваешь, близких людей ненавидеть, как и ты, а они в ответ улыбаются и говорят что-то вроде: «Идеальный мир не построишь». Силы твои иссякают, надоедает быть посмешищем. Остываешь, примеряешься, пасуешь. И вот решаешь пожить для себя. Заняться спасением единственной жизни – своей. И как только это происходит, тебя начинают обвинять в преступлениях против человечества.
– Мишка, я гуманист. Самый настоящий. Но, похоже, в нашей стране я один такой со времён Фёдора Д. и Льва Т.
Раздался глухой взрыв сбитой ракеты. В небе вспыхнула и погасла огненная люстра. Мы пригнулись и вмиг оказались под навесом неработающего ларька.
– Вон, видел, – сказал я. – Это больше, чем споры о Сталине. Пусть о нём толкуют в уютных салонах Москвы и Петербурга. А у нас тут столица третьей мировой. Не до Сталина нам. Надо собственные мясные кусочки спасать.
Наконец мы заговорили о чем-то другом, о Татьяне, кажется, и я расслабился. Но и минуты не прошло, как Мишка заладил снова:
– Исторически сложились три формы взаимодействия с народом: умереть за него, отгородиться от него или пользоваться им… – Чем сильнее лектор прибухивал, тем чище стелил. Вдохновенно нёс околесицу.
Взорвалось ещё раз – вспыхнуло прямо у луны, так, будто это она отразила атаку. Потом с утробным натужным гулом послышались пуски ракет.
– Хорошо, Татьяны нет, – сказал Мишка. – Она трусиха. Эти ар-ти-лле-рийские дуэли не для неё.
Он глотнул и уронил бутылку. Попытался её поднять, но сам упал. Только теперь я заметил, до какой степени он набрался. И всю неделю так. Пришлось поднимать его.
– Ты пьёшь не по таланту. Так, будто «Чёрный квадрат» – ты придумал.
– У меня жена умирает. Я женился, чтобы нарисовать солнце на её беременном животе. А теперь какая-то дрянь жрёт её изнутри. Копошится в груди. В той груди, которую должен был сосать мой наследник. Теперь не родит. Да что не родит? Помрёт, скорее всего.
– Давай доживём до понедельника.
– Врачи травить будут облучением. У неё волосы выпадут, понял? Она просит, чтобы парик надели, если умрёт. Боится лысой в гроб ложиться.
Взорвалось опять, в этот раз поближе. Я давно заметил, что около реки почему-то не так страшно. Не то что возле супермаркетов, например.
– Зачем ракеты, если рак не умеют лечить? По старинке: облучают, блядь. Даже слово древнее. Ещё бы лоб кровью телячьей мазюкали. – Дальше Мишка стал ругать власть, проклинать историю и протестовать против природы.
– Как ты заебал, – сказал я сгоряча. – «Мужество нас не покинет», а ты, как мокрые трусы.
Мишка усмехнулся: «мокрые трусы». Я предложил передохнуть на скамейке.
– Садись, – сказал он, – а я пошёл.
– Куда?
– Надо мне.
Решив, что он в туалет, я погрузился в свои мысли. Людей в парке не было – боялись гулять. Пахло какой-то дрянью с витаминного завода. Я проверял сообщения в телефоне, когда послышались всплески. Сразу сообразив, что это Мишка топится, я рванул к реке.
Действительно, он барахтался недалеко от берега. Пришлось снять пальто, чтобы вытащить его. Некрепко он вцепился в воротник, но тут же его выпустил. Пару раз он погружался с головой, хотя река была не очень глубокой. Наконец, ему удалось подплыть к берегу. Я зашёл в воду по колено.
Мишка был холодным, как замороженный баклажан. Идти у него получалось с трудом. Была оттепель, поэтому волосы не превратились мгновенно в сосульку, а просто прилипли к черепу.
Я давал ему пинка, потом хватал за талию и толкал вперёд. Так мы брели к трассе. Выбежав на середину однополосной дороги, я попытался остановить машину. Какой-то придурок на БМВ чуть меня не увёз на капоте. Наконец остановилась чёрная «Приора». За рулём был молодой крепкий кавказец. Рядом сидел улыбчивый русский дядька лет пятидесяти.
Кавказец басом выругался на меня, произнося внятно только маты. Дядька его как бы успокаивал, повторяя: «Да подожди ты!» Я объяснил, что друг упал в