– Миш, ты мне триста рублей должен, помнишь? – прервал я их спор.
– Отдам.
Не отдаст, хотя я напоминал два раза.
К моменту, когда перегорели угли, Мишка уже возлежал на прошлогодней травке и рассуждал о предназначении художника:
– Душу он… должен свою душу выразить. И чем больше в ней боли, тем выше, выше, выше искусство. А мне, блядь, говорят: разработай минималистичную модель, но чтобы бедно не смотрелось. Это как? Я им бабочку плоскую нарисовал и глазки изумрудные. «Херня, – говорит Василич. – Для нищебродов. А у нас заказчик глава какого-то там района. Вернее, его дочь».
Искусством нужно или заниматься, или вообще его не касаться. Все эти темы мне давно осточертели. Я зло насаживал мясо на шампур и прихлёбывал вино. Татьяна фотографировалась у деревца, прикрывая череп пёстрым рукавом олимпийки.
Мишка переключился на вторую по актуальности тему:
– Недавно видеоролик смотрел. Город разрушен. Дома обожжённые. Мертвецы лежат, изнасилованное всё. Ямы чернозёмные. Трупы в них с вывернутыми руками. А потом пацан молодой. Моложе нас. Череп в руке вертит. Это, говорит, мой трофей. Есть у нас мастер. Он сделает из него эксклюзивный кубок. Своих подписчиков он уверял, что когда-то его поделка станет раритетом.
– Кошмар! – протянула Татьяна. – Наш или ихний?
– Я про то, что… спор у нас, помнишь, был? – Мишка пытался подключить меня к разговору. – Я доказывал, что ювелирка – это искусство, а ты слал в жопу этот аргумент. Так это. Я признаю. Не нужно всё называть этим словом. А то и кубок из черепа станет искусством.
– Дарю тебе военный сюжет для полотна: два совершенно одинаковых черепа грызут с разных сторон здоровенный бриллиант, а над черепами разные флаги развеваются.
– Ага. А под бриллом мы с тобой на карачках. Не, за такое посадят на всю жизнь.
Татьяна молча пила сок. Её неровно поставленный на газету стаканчик перевернулся, когда начался обстрел. Она рванула в небольшой овраг, потом вернулась и присела под дерево.
– Бля, бля, бля, – повторяла она, пока гремели небеса.
Мишка принялся её успокаивать. Объяснял, что стреляют далеко и бояться нечего. Я глотнул вина из бутылки и посмотрел на впервые голубое за долгие месяцы небо. Белые полосы сдохших ракет медленно расплывались, становясь облаками.
– Вот так упадёт что-нибудь на голову, размером с подшипник, и навсегда дураком останешься.
Танины губы затряслись. Загремел поезд. Бахнуло ещё, но далеко-далеко. Татьяна заплакала. Разозлившись, Мишка сказал:
– Вина мало взяли. Давайте сходим? Тут минут пятнадцать до магаза.
– А мясо?
Оставлять Мишку с мясом я не хотел, но и отпускать одного боялся.
– Танюха, пойдём. – Он натянул монашеский капюшон балахона.
– Сам иди, придурковатый, – вдруг ответила она.
Мишка жаловался: «Ко всему придирается. Я во всём виноват. Стервенеет».
Мы остались одни. От костра и неистовствовавшего солнца стало жарко. Я разделся до футболки и снял первую партию румяных жирных свиных шашлыков.
Татьяна попросила налить ей вина на пальчик. Мы чокнулись «за здоровье».
– Знаешь, что мне сосок удалили?
– Нет.
– Думала, Мишка растрепал уже. Один ореол остался, прикинь. Хочешь, покажу?
– Ну ты что.
– Чё, брезгуешь?
– Нет, конечно. Просто это интимно слишком. – Это дух Фёдора Д. меня испытывал.
– Ой, да чё там. Смотри.
Татьяна расстегнула олимпийку и попыталась показать грудь, приподняв футболку. Не получилось. Тогда она повесила олимпийку на веточку и задрала футболку до горла:
– Видишь, какая теперь.
– Да ничего, Тань. Красивая грудь.
– Ага, красивая, – расстроилась она, не опуская край футболки. – Шрам вон какой. А потрогать хочешь?
– У меня руки в мясе, Тань.
– Вымою потом. Вон минералка есть.
Она стояла возле сухого дерева. Край футболки схватила зубами, а руками притянула меня к себе. К её серому стриженному черепу прилипла паутинка. Я коснулся пальцами её груди.
– Да нормально пробуй, чё ты! – Она выпустила футболку и стала неловко расстёгивать ремень на моему раздувшемся животе.
Запахло горелым свиным жиром. Татьянина какая-то тряпка упала на муравейник, моя тоже куда-то туда. Солнце согрело спину, ногу, грудь. Я не знал, чего я хочу, а чего не хочу. Что правильно, а что ошибка. Мир постоянно требовал от меня сопротивления, борьбы, действий. Сейчас, например, нужно было хватать Таню за руки и отталкивать. Пихать её в горло и держать за плечи. Или, наоборот, проворно ублажать её обезумевшую плоть.
Я ничего не делал. Устало я отгадывал Танины желания и подчинялся ей. Это была не надменность, а наконец придавившая меня, как пыльная перина, апатия.
Когда пришёл Мишка, мы успели установить полтора контакта. Мясо сгорело.
– Забухал, что ли, повар? – спросил Мишка.
– Жир капает, огонь вспыхивает, мясо горит, – ответил я.
– Тань, ты не помогала?
– Мне нельзя!
Удивительно женщины умеют предавать. К концу вечера, когда мы брели по мгновенно потемневшей посадке, Татьяна находилась в самом прекрасном расположении духа. Подтрунивала над нами, хмельными, и жадно целовала Мишку в губы, если представлялась возможность. Я мечтал об уединении в ванной с бутылкой коньяка.
На следующей неделе появился большой заказ на изготовление серёжек. За обещанные премии мы работали, как герои тыла в 1943 году.
Мельник даже признался мне:
– Подошьюсь, наверное. Укольчик – и не мудозвончик.
В начале июня он отозвал меня к окну в столовой и сказал, протягивая деньги:
– Вот держи. Долг.
– У меня должников нет. – Конечно, я знал, что он уговорит.
– А у меня кредиторов. Василичу сегодня отдал всё за те сраные бриллы и тебе вот.
Я сунул деньги в нагрудный карман и спросил:
– Накопил, что ли?
– Имущество с женой поделили. Думаю: надо оно – новую квартиру покупать – или нет? Живём в самом опасном городе страны теперь.
– А ребёнка поделили?
– Вижусь с сыном по средам, субботам, в первые три дня зимних праздников и вот на майские хотели сходить в зоопарк, но из-за того, что обломки рядом упали, не получилось.
– Валить не думаешь?
– Нет. Валерка с родажа уехал в Воронеж. Хандогин – зам. цеха восковки – умотал в Москву, а Черных – юрист, сказал, что жить в этой стране не может и мчит в Канаду. Смотрю на низ – и подташнивает.
– А если кусок «Точки-У» на крышу свалится?
– Пусть. У меня крыши своей нет, а чужую не жалко.
Помолчали.
– А бывшая, – будто вспомнив, сказал Мельник, – с Серёжей собираются к матери в Тулу. Там тихо. А ты? У тебя ж ни дома, ни семьи. Чего не уезжаешь? Родители?
– Честно говоря, Гриш, я, наверное, июнь доработаю и свалю. Но не из-за сраных ракет, а просто так: ради новой жизни. Вот как ты хочу – с нуля