Бойцы молчали.
А делегация, что следовала за Константином, была в тогах. И их шелест вполне себе гасился ветерком, создавая иллюзию тишины. Что давило.
Сильно.
До ощущения нереальности происходящего.
— Пестро… как же все пестро, — невольно пробормотал Лукас, идущий рядом. — Все они такие разные.
— Да, слишком различны… — буркнул патриарх, соглашаясь с ним. — Кажется, что из них совершенно нельзя собрать единое войско. Пусть они и одеты одинаково, но… словно их собрали со всего мира.
Метохитес хмыкнул и на память начал перечислять состав:
— Восемьсот семьдесят рабов из числа ромеев, купленных в Румелии и Анатолии. Триста двадцать три добровольца из беглецов от османов. От девширме. Среди них почти два десятка народностей, живущих христианством: от армян до сербов. Четыреста семнадцать охочих из московских земель.
— Боевые паломники, — благодушно произнес Константин.
— Да. Ну и добровольцы, которых удалось набрать в землях мамлюков. Совокупно две тысячи двести девять человек.
— Малова-то, конечно. Всего лишь половина полного состава легиона в пике его развития, — задумчиво заметил император.
— Да какого легиона⁈ Это же натурально вавилонское столпотворение! — раздраженно воскликнул Лукас. — Как этим всем управляться⁈
— С помощью латыни, — равнодушно и словно бы даже нехотя ответил Константин. — Она и вводится для того, чтобы решить сию весьма насущную проблему…
Лукас от этих слов скривился, словно от зубной боли. Остальные же хмыкнули. Даже патриарх. Этот вопрос уже неоднократно поднимался, и желания дебатировать снова и снова ни у кого не имелось.
Латинский язык являлся одинаково чуждым для всех этих людей, что немало их уравнивало. Злило, конечно. Сильно злило. Но не поляризовало внутри, а наоборот объединяло и сближало. Да и то, во многом не из-за самого языка. Он-то воспринимался скорее равнодушно. А вот то, что подготовку в войске уже овеянного легендами императора приходилось начинать с изучения языка — это да, это раздражало. Можно даже сказать — бесило. О другом они мечтали. О другом. А тут их словно болванчиков тупых натаскивать стали, для цирка…
Как это вообще происходило?
Бойцов строили.
Отдавали команду на латыни. Поясняли ее на иных языках. Будущие легионеры ее исполняли. Потом повторяли. И снова. И опять. И по кругу. Их гоняли часами, доводя если не до исступления, то до морального истощения совершенно точно.
При этом нагрузка постепенно усиливалась и менялась. А вместе с ней вводились новые команды и названия предметов быта, оружия и прочего. Времени остановиться и подумать ребятам не давали. Удерживая их в плотной нагрузке с подъема до отбоя. Палатины старались на совесть.
Язык же…
Он потихоньку прошивался в их сознание. И даже вымывая во внутреннем общении прочие наречия. Для чего представителей разных народностей старательно перемешивали максимально равномерным образом. Чтобы им всем как можно менее удобно было пользоваться родным языком. Латынь в этой ситуации волей-неволей выступала чем-то универсальным. Общим.
А вечером шла политинформация.
Каждый вечер.
И крепкой так.
Добротной.
Как в каком-то карикатурном фильме, где бойцам, казалось, «промывали голову» натурально пустопорожними речами «обо всем хорошем, против всего плохого». Во всяком случае для людей, выросших в начале XXI веке, это именно так и выглядело бы.
Но не здесь…
Ребятам рассказывали о великом прошлом Римской империи. О подвигах и провалах. Налегая на однобокие и максимально простые объяснения. Дескать, там, где легионеры держались дисциплины, мужественности, бдительности, ответственности и обладали подходящим уровнем подготовки, их ждали победы и только победы. Провалы же и тяжелые поражения сводили к ситуациям утраты этих качеств.
Каждый день им показывались карты и прочие графические материалы. Что вкупе с речами действовали на неокрепшие умы самым сокрушительным образом. Формируя у них чувство сопричастности к чему-то чрезвычайно великому, древнему и несокрушимому, если, конечно, соблюдать заветы старины.
И это действовало.
У них на глазах менялись осанка и взгляд. Ну отношение к самим себе, к своему статусу и пути…
Не обошлось и без проблем.
Тяжелых.
Разные народы поначалу плохо уживались вместе, из-за чего регулярно происходили драки. Порой крупные, собиравшие в одну сцепившуюся свору десятки, а то и сотни людей. И заканчивались они порой скверно: и кровью, и увечьями, и даже смертями. Что и вынудило Константин утвердить легионного комиссара.
Да-да.
Именно комиссара.
Применив к делу Ярослава — того самого священника-серба, из старых соратников, который дал клятву «омеги» на заре существования общества.
Быть может, он поступил бы и иначе, но у Ярослава был выбит левый глаз и травмирована правая кисть. Ну как Константин мог пройти мимо такого шанса? Правильно. Никак.
В глазницу воткнули стеклянный шарик красного цвета. На руку надели протез в виде кованого кулака. Кисть все равно не функционировала. Ну и на тело напялили черное кожаное пальто и фуражку с имперским орлом.
Константин лично работал с ремесленниками над тем, чтобы образ соответствовал его представлениям и ожиданиям. Долго. Неделю точно. Что для такого дела выглядело явно чрезмерным отвлечением. Зато эффект поражал.
В реалиях XV века Ярослав выглядел до крайности экстравагантно и даже в чем-то импозантно. Что в сочетании с удивительным рвением и самоотречением в считаные дни создало ему яркую и сильную репутацию.
Почему?
Так, он и занялся конфликтами между народностями в личном составе легиона. И делал это весьма специфическим образом.
Ярослав порол.
Банально, конечно, но факт.
Разом.
И того, кто спровоцировал. И того, кто поддался.
Их укладывали рядом и бил так, чтобы каждый удар эти двое делили поровну. А потом заставлял обрабатывать раны друг друга мазями и перевязывать, ежели порка давала рассечения кожи. А бил он, как говорится, от души. Без совершенно здесь неуместной экономности сил.
Приятного в таком наказании мало. Оттого и конфликты стали на глазах испаряться. Нет, отдельные кадры все еще продолжали проказничать, но в целом ситуация стабилизировалась. Оказалось, что достаточно вдумчиво подойти к наказанию в нескольких эпизодах. И все.
Магия.
Чистая магия.
Бьешь по спине одного человека розгой, а воспитание и культуры прибывает во многих наблюдателях…
И казалось бы, все наладилось.
Почти.
Еще чуть-чуть и…
Однако три дня назад случилось ужасное — дезертирство. Убежало семеро…
— Эти братья, — произнес император, наконец, дойдя на группы беглецов, которая стоял чуть в стороне под стражей палатинов. — Предали вас. Они сбежали.
— Мы больше не могли выносить эти мучения! — выкрикнул один из дезертиров. За что