Зачем это присоветовал император?
Сначала в качестве шутки, ибо не верил, что Фома поведется на такое. А потом… а почему нет? Определенное генетическое разнообразие было полезно для выживания популяции. В перспективе. Кроме того, через этот ручеек рабынь можно было собирать информацию, тщательно их опрашивая. Может и не сразу, но безусловно. Что расширяло и углубляло насущную картину мира. Да и как еще можно было узнать о бедах на восточной границе Кара-Коюнлу или южной окраине державы мамлюков?
Константин в этом плане был верен себе, даже в шутке, стараясь вытащить выгоду из нее по двум и более плоскостям…
— Я полагаю, все знают, для чего мы тут собрались, — не очень громко начал Фома.
— Мехмед собирает войска, — несколько порывисто произнес Феодор Раулес, самый младший в собрании, но из весьма богатого рода. — Это уже не слухи.
— Не слухи, — кивнул Кантакузин. — Мой человек в Эдирне пишет, что янычарам платье приводят в порядок и обувь. А такое у них происходи перед походом. Не только, но тоже. Тут же еще и обоз перетряхивают.
— Значит, поход… — задумчиво, словно эхо произнес Фома.
— Они могут и в Анатолию собираться, — осторожно заметил кто-то из глубины комнаты.
— Могут, — согласился Кантакузин. — А может, и нет. Мехмед буквально одержим мыслями о захвате Константинополя.
Все промолчали.
Фома отхлебнул вина и поморщился. Слишком кислое — разбавили меньше обычного. Но по такой жаре так было даже лучше.
— Я хочу услышать ваши соображения о том, как нам следует поступить, — поставив бокал на подоконник, произнес он. — По одному. Без оглядки на остальных. Мануил, прошу, покажи пример.
Кантакузин помедлил.
Поглядел в окно. Потом на Форму. Снова в окно. Себе под ноги.
— Тебя что-то тревожит?
— Да. И это не Мехмед.
— А кто?
— Помните Варну?
— Полагаю, что все ее помнят.
— Это был последний Крестовый поход, который закончился самым плачевным образом. Столько войск полегло. Столько славных людей голову сложило.
— Мехмед — не его отец, — резонно заметил кто-то из зала.
— Да. Он молод, здоров и зол, — хмуро возразил Кантакузин. — Это еще хуже. Он может закусить удила и попытаться раздавить нас всех, пока может.
— И что ты предлагаешь? — вяло спросил Фома.
— Ничего не предлагаю. Я просто говорю, чего опасаюсь. Первое — Мехмеда. Если он придет сюда, то мы не выстоим. У нас просто не хватит сил. А Гексамилион — едва ли поможет.
— А второе?
— Я очень хорошо помню вашего брата. — максимально ровно произнес Мануил.
В помещении стало тихо.
Да так, что стало слышно возню садовника во дворе.
— Дмитрия? — неуверенным голосом спросил Фома.
— Константина. И то, как он разрешил проблему с Дмитрием.
— «Разрешил» — это хорошее слово, точное, — едко усмехнулся Фома. — Но обидное.
— Мне другого не подобрать. Я не слишком умел в таких делах.
— Да понятно, — отмахнулся Фома. — Ну так и что? К чему ты моего брата вспомнил?
— К тому, что я не хочу повторить судьбу Дмитрия. И, я думаю, никто из присутствующих не горит желанием. Включая вас.
— За меня решать не нужно! — взвился Раулес.
— Ты так желаешь себе такой же судьбы? — ехидно уточнил Кантакузин.
— Нет! Я с тобой полностью согласен. Но за меня решать не надо!
Фома лишь чуть покачал головой и с трудом сдержал обидный эпитет. Вместо этого он вновь обратился к Мануилу:
— А точнее? Ты говоришь слишком осторожно.
— Я это и предлагаю — осторожность. Предельную осторожность. Мы сейчас что аргонавты между Сциллой и Харибдой. И я, признаться, даже не знаю, кто опаснее. Мехмед очевидно сильнее, но ваш брат… он… лучше уж с Мехмедом сойтись. Больше шансов уцелеть.
Фома встал и начал медленно прохаживаться.
Никто не спешил комментировать сказанное. В зале вообще разговаривали только мухи, да и те — о кислом вине, не иначе. Жужжа, то есть, ругаясь.
Он остановился.
Промокнул вспотевший лоб платком и буркнул, обращаясь к молодому Раулесу:
— Феодор, твое слово.
Тот вздрогнул. Оглянулся. И скороговоркой произнес:
— Я думаю иначе. Недавно у меня был венецианский байло…
— Он был у всех, я полагаю, — усмехнувшись, заметил Фома.
— И он предложил денег. — невозмутимо продолжил Феодор. — Пятьдесят тысяч дукатов. Сразу.
— Я слышал, да.
— Это очень много. Очень!
— Феодор, — мягко перебил его Фома. — А чтобы мы могли сделать за эти деньги.
— Как что⁈ Восстановить Гексамилион полностью. Купить пороха и бомбард. Нанять людей.
— И-и-и-и? — с несколько насмешливой интонацией поинтересовался деспот.
— И встретить Мехмеда подготовленными.
— Мехмеда, — повторил Фома. — Ты сказал — Мехмеда.
— Да.
— Но не моего брата. Так?
— Я не это имел в виду! — чуть покраснев, ответил Феодор.
— А что? Говори яснее. Мы же не можем угадывать твои мысли.
— Венеция предлагает помощь. Ваш брат — нет. Напротив, он прислал Метохитеса с палатинами и забрал казну Дмитрия.
— Дань должна быть выплачена. — буркнул Фома.
— Должна. Но ее выплатили нашими деньгами. Не его. Нашими. И теперь наши земли под пятой столичного эпарха.
Фома резко остановился и пронзительно уставился на Феодора. Даже с какими-то нотками бешенства, которые обычно ему были не свойственны.
— Что⁈ — вскинулся тот.
Кантакузин кашлянул, привлекая внимание, и деспот словно нехотя кивнул.
— Феодор молод и горяч. Но он сказал то, что многие думают. Не все, но многие. Венецианские деньги — это помощь. А что дает нам Константин?
Фома вернулся к окну.
Сел.
Позволил служанке подлить ему разбавленного кислого вина. Отхлебнул, чуть посмаковав. Поморщился. И произнес:
— Хорошо. Допустим. Венеция дает нам деньги. Зачем?
— Чтобы вы стали с ней разговаривать охотнее, чем с братом, — равнодушно констатировал Кантакузин.
— Это слишком очевидно. Зачем еще?
— Чтобы Морея стала ее клиентом, а со столицей торговля снизилась.
— Тоже очевидно. Но не то.
— Чтобы рассорить вас с императором. — почти