На этом разговор и завершился.
Сейчас.
Император сделал свой ход и теперь наблюдал.
Настоятель же на негнущихся ногах направился к повозке и далее… пока на постоялый двор. Один из них. Ему было, о чем подумать и спешить с возвращением на Святую гору он не хотел. Это и дорого, ибо каждый выезд — взятка османам, и… тревожно, что ли. Ведь там ему предстояла очень сложная и нервная встреча с протосом, а может и не только с ним. И к этому испытанию было бы недурно подготовиться.
Подумать спокойно все.
Уложить в голове.
Изучить материалы.
И начинать он собирался с папочки, в которой находилась выжимка обвинения. Ее император подготовил заранее. Предусмотрительный…
[1] Несмотря на то, в современной традиции принято выделять династию Флавиев отдельно, на практике в поздней Римской (и Восточно-Римской традиции) еще много веков правитель в свой официальный титул вписывал принадлежность к дому Флавиев. Это получило переносное значение — как отнесение к правящей семье. С XII-XIII веков эта традиция очень быстро угасла. Т. е. формально, если бы традиция сохранялась, то на 1451 год Константин — это Constantinus Flavius Palaeologus: имя личное — Константин, имя дома — Флавии, прозвище ветви дома — Палеологи.
Часть 1
Глава 10
1451, ноября, 7. Константинополя
Константин посмотрел на календарь и грустно усмехнулся.
До октября 1917 года оставалось еще много лет. Быть может, вечность, если он сумеет повернуть историю тут на другую колею. Сам же он испытывал грусть и печаль, глядя на эту дату.
Почему?
Это было что-то подсознательное и трудноуловимое. То, что навсегда отпечаталось в культурном и морально-нравственном коде людей его поколения… позднего Союза и у части живущих позже. Эхо Октября, как бы кто к нему ни относился, давило… и довлело. Как для французов события Великой Французской революции.
Император достал из холодильника маленький графинчик с самогонкой тройной перегонки и угольной очистки. Сам делал в мастерской…
Холодильника, да.
Обычный жестяной ящик с тройными стенками. В первый слой пустоты помещался лед, во второй — асбест. Снизу — поддон для талой воды. По этой жаре требовалось два-три раза в сутки менять лед и сливать «отработку». Муторно. Но он мог себе позволить. Как построил себе холодильную башню с помощью мамлюков, так и смог. Практически же это позволяло иметь под рукой маленький холодильник с вполне пригодными режимами работы.
Закрыл дверцу.
Поставил себе на стол графинчик и тарелку с закуской.
Выпил рюмочку, закусив ее соленым огурчиком. Хрустящим. Не то поминая праздник, не то выпивая во избавление от него. А потом, пользуясь тем, что никого рядом не было, развалился в кресле поудобнее, положив ноги на стол, и глядя расфокусированным взглядом куда-то в небесную синь за окном, начал напевать на-русском языке:
— Забота у нас простая, забота наша такая: жила бы страна родная, и нету других забот… [1]
С горечью отмечая весь каламбур и трагичность собственной фигуры. Многослойно. Многопланово.
Он не был рожден здесь, в Восточной Римской империи. Его личность. Это все ему было чуждо и в чем-то даже противно. Но он боролся за истлевший огрызок Римской империи, как за свою Родину. Почему? Спортивная злость. Он не мог себе позволить проиграть. Умереть — да, но не проиграть. Это было что-то вроде вызова, выходящего далеко за пределы обычных задач.
Он не любил Октябрьскую революцию и всю ту погибель, разрушающую державу буквально до основания, которую она несла. Но при этом был вынужден учиться у ее лидеров, и вести свою борьбу с тем же отчаянием и готовностью на все — лишь бы спасти дело… лишь бы спасти идею. Да, не революции, но это ровным счетом ничего не меняло по существу.
Он не был таким уж рьяным христианином, всегда держась спокойной умеренности. Но тут обстоятельства попросту не оставляли ему выбора. Да и возможно ли иное, когда все вокруг живут верой? Для них она была не почти интимной практикой, а живой тканью реальности, на которое завязывалось вот буквально все…
И таких плоскостей хватало.
И они давили.
Сильно.
Но он держался с упорством обреченных. И порой ему ужасно хотелось напиться и забыться хотя бы на сутки. Однако позволить себе это он попросту не мог. Последствия у такой выходки могли получиться самыми фатальными.
Вот и искал «окошки» для таких вот минуток рефлексии…
Выпил вторую рюмку.
Третью.
Спел еще.
Тяжело вздохнул, грустно взглянув на графинчик. И убрал все, подчиняя свои страсти волевым усилием. Стальным.
Несколько секунд.
И вот он уже садится за стол и начинает читать очередную текучку…
Однако и минуты не прошло, как постучался секретарь. Он словно бы ждал, когда интимный перерыв у государя завершится. Подслушивал ли? Понимал ли слова? Кто знает. Но на сербском языке секретарь говорил свободно, так что… впрочем, Константина отмахнулся от этой мысли. Многослойный контроль пока показывал безусловную лояльность этого человека. А что он там себе думал — неважно…
— Государь, к вам Джованни.
— Он прибыл в город? Давно? Зови!
— Часа полтора как. — произнес тот входя.
— Рад тебя видеть, — вполне радушно произнес Константин, пожимая руку Джованни Джустиниани.
— И я, Государь. И я. — также тепло ответил он.
— Тебя давно не было.
— Пираты в Тирренском море бесчинствуют совсем. Пришлось задержаться.
— Венеция проказничает?
— И да, и нет. Венеция выступает союзником короля Неаполя, который все это и устроил. Не удивлюсь, если и деньги на наем пиратов дает. Но с Арагонским домом у нас давнишняя война. В том числе и такая.
— И как все разрешилось?
— Пришлось заплатить кое-кому, и пираты перестали нас замечать. — печально улыбнулся Джованни.
— Серьезно?
— Это дешевле войны. — развел он руками.
— Я могу предложить вариант интереснее: поднимите мой торговый флаг.
— Зачем? — нахмурился генуэзец.
— Для меня это интересный вызов.
— Вызов? — прищурился он. — Это звучит очень странно. Город готовится к осаде. Страшной осаде. Из которой, быть может, не выйдете живым ни вы, ни ваши люди. И вы хотите сверху к тому бросить вызов Арагонскому дому?
Император ничего не ответил. Просто развел руками,