— А что-то изменится, если я буду тянуть время?
— О! Это поменяет все. — расплылся в улыбке император. — Вы уже согласились перейти к нему. Но — пока сидите тут. Это называется агент влияния. Я совершенно убежден, что и Халил-паша, и Мехмед не станут терять такого шанса. Пока вы тут — вы можете ударить изнутри во время осады.
— Но я не буду этого делать! — вскинулся Григорий.
— Вы это знаете. Я знаю. А они? Они знают? — продолжал улыбаться император. — Для них станет жизненно важно осадить Константинополь именно в этот промежуток времени. Чтобы вы отправили кого-то отворить калитку или еще как помочь.
— О… хм… и полгода лучше года тем, что вынудит их спешить, совершая ошибки и пустую суету?
— Именно, Владыко. Именно так. Поражение же Мехмеда под стенами города — это катастрофа османской государственности. Будь уверен — бейлики не станут мяться и стесняться. Да и не только они.
— А моя репутация?
— Если вы не станете выступать с критикой меня публично эти дни, то кто и что вам сможет предъявить? Обвинения же со стороны османов вызовут лишь смех.
— Они это тоже узнают.
— Так и скажите им, что для усыпления моей близости на людях вы станете меня всячески поддерживать. Собирая и сплачивая недовольных тайно.
— А вы не боитесь, что я именно так и поступлю?
— Нет.
— Почему же?
— Мне кажется, что вы уже ходили по Святой Софии, представляя ее мечетью, и вам это не понравилось. А она ей станет. Как и многие храмы Египта, Леванта и Анатолии.
— Опять вы вместо Бога упоминаете «туловище бытия».
— А вы полагаете, что Бог создал это самое туловище, да еще вперед человека для того, чтобы мы от него нос воротили и выделывались как капризный ребенок, одержимый всякими навязчивыми идеями?
Часть 2
Глава 2
1452, февраль, 19. Константинополь
Император вошел в здание сената.
Уже здание.
Да — крыши еще не было, да и внутреннюю отделку даже не начинали. Так — чистенько и все. Но это уже было здание…
Он остановился у трибуны.
Глянул на сидящих по кругу сенаторов.
Здесь были все.
И взгляд такой… не передаваемый. Они прошлую встречу еще толком не переварили. И откровенно боялись каждого заседания. Ибо Константин сюда выносил самые сложные и острые вопросы.
Уж кто-кто, а он отлично понимал сущность демократии.
Не власть народа.
Нет.
В этот идеалистический бред он не верил никогда, даже по юности.
Суть ее сводилось к распределению ответственности. Если что-то вводит самостийно один человек, то он за это и отвечает. Лично. А вот если проводить через такой вот сенат, то уже нельзя сказать, что только император виновен. Дело обретает характер чего-то общего, Res Publica [1], как говорили в старину.
Удобно и опасно одновременно.
Поэтому Константин не увлекался и не скатывался в откровенный популизм с полноценными голосованиями широкими толпами. Референдумами там или еще чего. Там ведь как? Это все становилось формально волей народа. Иди — возрази. При правильной же подаче можно было протащить через эти системы голосования вот буквально все что угодно. Без подтасовок. Просто за счет политических технологий. Люди же будут верить — будто это их воля.
Почему же император осторожничал? Классная ведь технология!
Главная угроза проистекала из преимущества. Подобный прием размывал личную ответственность внутри элит, что совершенно недопустимо. Ибо влекло к распаду управляющих контуров. Ведь как известно, если за дело никто не отвечает лично, то его и нет… его не только можно, но и будут саботировать и разворовывать. Поэтому Константин использовал демократические прием только для ключевых вопросов и исключительно в рамках консенсуса властных групп.
Именно групп.
Не больше, не меньше.
Ведь за каждым сенатором так или иначе имелся или образовывался свой шлейф. Формально они все были его командой. Но… имелись нюансы, порою очень толстые…
— Друзья, — произнес Константин, вставая за кафедру, — грядет осада столицы и наш реванш. Мы начнем отбивать старые земли. Что вынуждает нас готовиться, ибо они тяжело поражены духовным распадом и моральным тленом.
Он отпил воды из кубка.
Оглядел сенаторов, наблюдая за их реакцией. Они еще толком не понимали. Вон — сидели настороженные. И продолжил:
— Чтобы словно медик прижигать эту мерзость я предлагаю незамедлительно принять ряд мер. Начать стоит с создания полиции и комитета государственной безопасности. Маленьких для начала. Человек по пять-десять, просто толковых. Первая служба станет выявлять и расследовать такие преступления, как взятки, различные виды хищения, пиратство, мошенничества и прочее подобное. Разумеется, не мельча, так как людей очень мало — только самые крупные и значимые из выявленных. Прошу проголосовать.
Сенаторы медленно и как-то вяло подняли руки. Но все сразу, но все по итогу. Секретарь же, что вел стенограмму заседание это зафиксировал. В том числе для составления последующего протокола заседания.
— Вторая служба будет заниматься организованной преступностью и государственной изменой. Ибо порой это не отличить.
— А что вы имеете в виду под организованной преступностью? — спросил Метохитес.
— Это когда преступники действуют не по одиночке, а бандами. В данном случае крупными бандами, которые имеют того или иного покровителя на самом верху.
Лица сенаторов скисли еще сильнее. Но проголосовали. Все до единого. Просто испугались не проголосовать, ибо это выглядело признанием. А то, что у Константина всегда по несколько слоев буквально во всем, они уже привыкли. И эту игру с попыткой де факто признаться «срисовали» почти мгновенно.
Дальше была создана комиссия для подготовки перехода к состязательной модели суда. Довольно продвинутой.
А потом…
Потом случилась тихая паника.
Константин представил им два законопроекта, которые буквально переворачивали кверху дном все правовое поле.
Первый позволял любому, давшему взятку, заявиться в полицию или комитет, где и покаяться. Это полностью освобождало его от ответственности за дачу взятки. А вот того, кому он ее всучил — получал люлей, если все подтверждалось.
Удобно?
Очень. Потому что, даже если этим правом пользоваться