Макиавелли «Государь»
Часть 1. Глава 1
1451, март, 28. Рим
— И все же она вертится… — тихо произнес Николай V, глядя на небольшую игрушечную юлу, что крутилась у него на столе.
— Ваше святейшество, это же детская игрушка! — несколько опешил Виссарион Никейский.
— А он чья игрушка?
— Кто «он»?
— Константин. — резко став предельно серьезным, произнес Папа. — Кому он служит? Какие силы стоят за ним?
— Почему вы так решили? — напрягся Гийом д’Эстьютвиль.
— А вы думаете, что один человек в состоянии совершить все дела, которые молва приписывает ему? — с некоторым раздражением поинтересовался понтифик, сделав неопределенный жест.
Повисла неловкая пауза.
— Что притихли? — с едва заметным ехидством спросил он.
— Ваше святейшество, — осторожно произнес Виссарион, — Константин не делает ничего сверх сил обычного человека. Он просто умен и ловок, и не считает нужным пренебрегать возможностями, которые открывает перед ним случай.
— Вздор!
— Но…
— Я соглашусь, — встрял с Гийом, — с тем, что дела Константина — это дела человека. Умного и ловкого, но человека. Одного. Который действует сам по себе.
— И вы туда же… — покачал головой Папа, скривившись.
— Сам Константин любит приговаривать «не плодите сущностей», то есть, не пытайтесь придумать то, без чего вполне можно обойтись. В чем-то это натяжка, но я не вижу в его делах интересов некоего хозяина.
— Италия, Румелия и Анатолия в хаосе. — процедил Николай. — Это ли не доказательство?
— Румелия и Анатолия под пятой осман. Это его враги. И максимальное расстройство дел у них — основа для выживания Константина. Ибо сей враг крайне опасен.
— А мы? Разве мы враг⁈ — рявкнул Папа.
— Враг, — тихо ответил Гийом.
— ЧТО⁈
— Вы поставьте себя на место Константина, — поддержал коллегу-кардинала Виссарион. — Кем он нас видит?
— И кем же? — хмуро поинтересовался Николай V.
— Теми, кто хочет подчинить его державу и людей своей воле. Не более. Мы враг, что жаждет завоевания. Но не мечом, а словом.
— Видите? — добавил Гийом. — Его мотивы предельно прозрачны.
— Я так не думаю, — покачал головой Папа. — Сам Константин регулярно говорит о дружбе с нами и с султаном. Даже если он врет, волей-неволей задает тон для своего окружения. Что было бы неправильно. Правители, что много провели в полях и сражениях, так не поступают.
— И что с того? — пожал плечами Гийом. — Он просто хорошо умеет работать с людьми.
— Вы считаете, что он настолько беспринципен? — повел бровью Николай V.
— Нет, конечно же, нет. У него есть свои принципы и свои цели, которым он следует с удивительным упорством. Просто он неразборчив в средствах их достижения.
— Звучит крайне неубедительно… — покачал головой Папа.
— Вспомните те тезисы против монашества, которые несколько месяцев назад распространили османы.
— Они ли? — скептически переспросил Папа.
— А кому это было выгодно?
— Константину.
— Ему тоже, но главная польза шла султану. Вспомните, что случилось незадолго до этого.
— Воззвания против османов?
— Конфискация всех владений Афона за пределами Святой горы. Всех. В тот момент это даже восприняли с облегчением. Ведь наказали не местное духовенство в Болгарии и Сербии, а монахов, с ними никак не связанных. Ну, почти. Однако чуть позже, осмысляя сию кару, люди начали роптать. — произнес вкрадчивым тоном Виссарион Никейский. — И чем дальше, тем больше. Особенно в Сербии.
— И османы сделали то, что должны были сделать, — резюмировал Гийом д’Эстьютвиль. — Я вообще не удивлюсь, что у Мехмеда с Константином была какая-то договоренность, из-за которой последний так остро и выступил в Святой Софии. А помощника байло Венеции попросту купили. Вы же знаете — он слаб до денег. Был. Царствие ему небесное, — перекрестился Гийом.
— Вы думаете, что все это устроили османы? — несколько опешил Папа.
— Все не все, но они главную выгоду получили. И обширные земли конфисковали, и восстаний избежали.
— Ну… не знаю, — покачал головой Николай V. — Мое чутье подсказывает, что все это рук дело Константина.
— Вы его демонизируете. Хотя ранее сами выступали против этого.
— Раньше я не так хорошо его знал.
— Прошу простить мне мою дерзость, но вы и сейчас едва ли с ним знакомы, — заметил Виссарион Никейский. — Я же с ним переписываюсь.
— А я три раза имел долгий разговор, — охотно поддакнул Гийом д’Эстьютвиль.
— И вы скажете, что он этого бы не сделал?
— Я бы мог подумать, что именно он стоит за антиосманскими воззваниями на воротах храмов, — чуть подумав, ответил Гийом. — Если бы османы не нашли доказательства при обысках Афона. Это в его интересах и в его стиле. Но то, антимонашеское воззвание несло ему очень опосредованные выгоды и было скорее на руку Мехмеду, умиротворяя его тылы. Не знаю… смысла в этом нет никакого. Просто добить тяжело раненного? Опасно. Можно подставиться под удар всего православного духовенства за такие выходки.
— Но и ему тоже это несло выгоду.
— Да, — согласился Гийом. — Но только в очень малой степени. Он же и так уже вывел Афон из игры. Какой смысл их добивать? Тем более что с одним из монастырей он стал очень дружен. Насколько я понимаю его задумку, он хотел переманить Святую гору в Константинополь и переподчинить монахов себе. Так или иначе.
— Подчинить? — нахмурился Папа. — Вы, верно, шутите!
— Ну а как еще? Пока Афон служил султану, он мутил воду у него в городе и Морее. Что ему было совсем не нужно. И он явно стремился скорее использовать Афон против османов, чем воевать с ними.
— А сами монахи что говорят? — прищурился Николай V. — Они такого же мнения?
— Они обижены на него за те дебаты в Святой Софии, но… и они понимают, что эта проповедь была совершенно излишней. Ведь Константин мог трактовать ее как попытку спровоцировать османские погромы. А город к осаде еще не готов.
— А будет ли он готов?
— Будет. — уверенно и хором произнесла оба кардинала. — Константин делает для этого