Часть 2
Глава 10
1452, сентябрь, 21. Константинополь
Император молча стоял в ночи.
Вглядываясь в темноту, но не пытаясь что-то разглядеть. Нет. Он думал, находясь где-то глубоко в себе.
Османы начали строить стену.
Вал.
Пока вал.
Отрезая Константинополь от внешнего мира. Да — флот еще оставался, но Мехмед явно не собирался сдаваться.
Медлить больше было нельзя.
Требовалось атаковать.
Эта война могла пойти совсем не туда. А ресурсов у османов хватит его удушить… если захотят и подойдут к вопросу с находчивостью…
— Государь, — осторожно произнес кто-то, тронув его за плечо.
Он не сразу отреагировал.
Стоял и словно обесточенный андроид смотрел в тьму перед собой. Потребовалось пара минут, прежде он «вернулся».
— Что? — с легким раздражением спросил Константин, оборачиваясь.
— Рассвет скоро. Вы просили вам напомнить. — робко произнес испуганный ситуацией слуга. И указал рукой на восток. А там действительно начинали проступать первые отблески света.
— Благодарю. — чинно ответил император.
И пошел к войскам, которые были уже построены возле стен. Правильно. Хорошо. Грамотно. Компактно. Специально для митинга.
Медленно обошел их.
Сначала располагались палатины. Все пять сотен. Ради такого дела он доверил охрану Влахерн отряду тестя, собирая в кулак все самые боеспособные силы.
У каждого латы химически окрашенные в темно-синий. На левом наплечнике серебром инкрустирована большая литера «Ω», на правом — серебряный крест, на груди — золотом имперский орел, но новый — жесткий, хищный.
В руках стальной рондаш и легионное копье. На поясе «валонка», кинжал и клевец. Так-то оружия у них хватало разного, но сейчас император выбрал именно такое — под ситуацию.
Константин прошел их с гордостью.
Его элита.
Дальше стояла тысяча легионеров. Их командиры были тоже в латах. А вот остальные красовались «чешуей» и «шинными» доспехами, собранными заклепками на вареной коже. Через что пробить ту же кирасу становилось весьма и весьма не просто.
Шлемы у них были закрытые. По куполу унифицированные с наборными шапелями, но вместо полей имели приклепанную развитую защиту лица. По позднему римскому образцу. И затылка с ушами. Вооружены они были также, как и палатины, разве что без клевцов. Ну и щиты большие, деревянные, многослойные, вроде тех, что бытовали в поздней Римской империи.
Красавцы.
Во всяком случае выглядели они приятно в своих меднёных, начищенных доспехах. Вон как огоньки от факелов на них играли… делая прям горящими воинами.
Дальше легионные арбалетчики.
Этих имелось тысяча двести человек. Из доспехов только чешуйчатая кираса и наборная шапель. Был и щит. Легкий. От ополченцев. Павизы тоже на складах лежали, но сейчас они казались бесполезным отягощением.
На поясе валонка и кинжал. В руках легкий арбалет с кованной дугой, что взводился поясом. Тот самый, которым можно и по четыре выстрела делать в минуту. Стабильно. Спокойно.
Еще двести человек представляли собой штурмовую пехоту легиона. Своего рода гренадеры. Доспех из чешуи и шинных полос, как у обычного легионера, только более полный, так как они совсем без щитов. Вооруженные… сначала император хотел выдать им полексы. А потом понял — целей нет. Некого ими вскрывать. И он «отсыпал» им от щедрот своих двуручные цепы. Не такие примитивные как у гуситов, конечно. Но…
Да и попроще было освоить этот нехитрый ударный инструмент.
Завершало построение двадцать латников знаменной группы с двуручными мечами. Знаменосец. И музыканты с сигнальщиками. Но эти стояли чуть в стороне все из себя красивые.
Император же сам был в полных латах. Золоченых.
Так-то смысла это украшательство особенно не имело, но зная склонность местных к таким символам, он решил немного подыграть…
Чуть поодаль стояли ополченцы, морейцы, томарцы, генуэзцы и часть отрядов аристократии.
Тоже построены.
Тоже все красивые, пусть и по своему.
И им было слышно, если говорить громко. Орать, то есть. Ну или в рупор жестяной вещать…
В стороне — зрители.
Много.
Не весь город, но очень многие пришли поглазеть. В том числе и духовенство, как мирское, так и монашеское. А его за время осады набилось в город изрядно. Много какие общины да монастыри отправили своих наблюдателей. Да и представители иных игроков тоже присутствовали в количестве. Даже от османов. Константин точно знал, что вон тот купец, залезший на тачку, точно на них работает. И использовал по случаю, позволяя ему в целом передать верные сведения. Дело-то серьезное… можно даже сказать — эпохальное.
Император завершил символический смотр легиона. Поднялся на небольшой подиум и взяв из рук слуги рупор, громко начал вещать:
— Квириты! Да-да! Квириты! Ибо настоящий римлянин не только муж, отец и хозяин, но и воин. Понимаете? Никто кроме нас не защитит то, что нам дорого, ценно, важно. Мы опустим руки — и это заберут, отнимая вместе с тем и нас самих. Превращая из римлян в тех, кто уже так низко пал, что и не описать… в тех, у кого нет имени.
Он промолчал.
На духовенство даже не смотрел.
Все его внимание было на лицах легионеров. Говорил император на латыни, которой они уже владели достаточно, чтобы понимать.
— Квириты! Враг у ворот! И отступать некуда — позади Рим! — махнул он рукой в сторону города. — И я говорю вам — хватит! Слышите⁈ Я прошу вас прекратить это дезертирство из мира! Прошу! Спасите Рим от исторического самоубийства! От самого страшного греха, который только может держава совершить в истории [1]!
Легионеры молчали.
Да и остальные тоже.
Слушали.
Краем глаза он заметил, как заволновалось духовенство, ибо слова его были остры. Возможно, слишком остры. Еще никто не называл ту аскезу и духовную жизнь, которую проповедовали в поздней Византии историческим самоубийством и дезертирством из мира.
— Там, — махнул рукой император, — османы начали обносить город внешней стеной. Закапывая нас. Понимаете? Они нас хоронят живьем! Сделают и городу конец. Оттого переждать мы не можем.
Снова пауза, но небольшая.
— Нам нужно выйти в поле и атаковать врага, что числом превосходит нас многократно. Как Александру Македонскому при Иссе, как Гаю Юлию Цезарю при Форсале, как Велизарию при Трикамаре и иным. Это страшно! Это сложно! Это невозможно! Но нам нужно это сделать. Ибо никто кроме нас!
Особого воодушевления эти слова не вызвали: у легионеров читались сложные, встревоженные лица. А вот палатины стояли непробиваемые.
Спокойные.
И Константин пошел ва-банк.
—