Подошел настоятель Ватопеда.
— Как вы себя чувствуете? Может быть позвать людей, чтобы вам помогли?
— Я могу ходить сам, — глухим голосом ответил протос.
— Хорошо. А то мне показалось, что вас удар разбил.
Визави даже ухом не повел, проигнорировав эту слабую подначку.
Минуту еще так простояли, пока он, наконец, не снизошел до объяснения:
— Я ехал сюда все взвесив. Думал, что мы еще можем немного поторговаться…
— А теперь?
— А теперь боюсь, как бы он не ужесточил требования. Да и какой торг? Ультиматум. После всего этого — вполне допустимое решение. Не удивлюсь.
— Никогда бы не подумал, что смогу увидеть сражение, сопоставимое с тем, которое Александр Македонский провел на Иссе. Один к двадцати. Боже! Это же немыслимо! Просто немыслимо! Как⁈
— Как мы и так знаем, — тихо ответил протос. — Османы утратили веру в победу и просто не решились вступать в бой.
— Это ли не знак?
Протос медленно кивнул. Нехотя. А потом спросил:
— Скажите, когда вы к нему пришли… вы быстро поверили его словам?
— Я и сейчас не верю. — улыбнулся настоятель Ватопеда. — Просто ни тогда, ни сейчас мне не удается найти, как ему возразить. По существу. Ведь того же Василия Великого надо бы опровергать им же самим… или кем-то кто авторитетнее его. Беда в том, что все тезисы, на которые опирается Константин, нельзя опровергнуть, не отрекаясь от текстов. От того же Евангелии. Все это лежит на поверхности и сказано прямо. Он же берет и складывает в одну конструкцию.
— Это-то и пугает, — обреченно покивал протос.
— Поначалу. Потом отпустит, — философски заметил настоятель.
— Вы приняли его сторону окончательно?
— Сторона — это про то, кому я служу. А правота — это про то, что я вижу. А вижу я то, что он прав по существу. Не во всем. В деталях с ним есть о чем спорить. Но в главном он прав.
Протос повернулся к настоятелю и взглянув глаза в глаза, спросил:
— А исихазм?
— Я до сих пор молюсь, чтобы найти возражение. Чтобы прийти к нему и сказать — нет, вы ошибаетесь. И не просто потому, что мне так кажется или хочется, а вот тексты. Вот. Смотрите. Мы все правильно делаем… Но я не нахожу таких текстов. Во всяком случае таких, авторитет которых выше или хотя бы равен тому же Василию Великому, Иоанну Златоусту, Августину Аврелию, Клименту Александрийскому и иным. Не говоря уже про само Евангелие. Все, что Константин говорит — не он придумал. Он просто собрал в кулак и бьет им, словно кувалдой.
— И вы принимаете его слова о прелести? Не умом, нет, по-настоящему, сердцем.
— Сердцем — нет. Потому и молюсь о том, чтобы мне удалось найти, чем возразить по существу. Вообще… меня это немало пугает. Ведь получается, что тогда, во время полемики Паламы с его оппонентами, он победил не правотой, а весом своей церковного влияния. Понимаете? И вот, век спустя, небеса бьют нас самым безжалостным образом и выставляют оппонентом самого императора. Да еще и даруя ему такую победу. Ведь никто не посмеет заявить, что у него это получилось без помощи Бога. Даже если захочет.
Протос промолчал.
В этот момент начали бить в колокола по всему городу. Радостно. Благодарственно. Казалось бы, во всех церквях города разом.
— Значит… торга не будет, — тихо резюмировал глава Святой горы, после нескольких минут задумчивости.
— Не хочу вас расстраивать, но его изначально быть не могло. — усмехнулся настоятель. — По форме — да, поторговаться можно. Сроки. Этапы. И так далее. Но существу — нет. Кесарю кесарево. Помните?
— И при чем тут это?
— Как причем? Позиция Святой горы прямо противоречит… противоречила самой идеи возрождения Римской империи как сильного, активного государства. Все то, чему мы учили, совершенно исключали могущество мирское. Другой путь. Это как идти одновременно на восход и закат.
— То есть, ему нужно было выбирать?
— Ему? — переспросил настоятель. — Нет. Насколько я знаю, для него этот выбор вообще никогда не стоял…
* * *
Тем временем в Вене, император Священной Римской империи Фридрих III сидел в кресле и читал. Молча и, казалось, равнодушно. Во всяком случае, лицо его выглядело непроницаемым. Лишь чуть-чуть подергивалась левая щека. Но это мог заметить только очень внимательный человек, либо тот, кто его давно знал…
Перед Фридрихом на столе лежали три листа.
Анонимных.
Чуть в стороне в креслах сидел канцлер Каспар Шлик, его племянник Энеа Сильвио Пикколомини, недавно ставший епископом и, фактически, возглавивший имперскую дипломатию, а также Ульрих фон Айцинг — надежный человек по австрийским делам.
Они внимательно смотрели на императора и ждали.
Молча.
Ожидая реакции на эти листовки.
— Откуда эта бумага? — наконец, произнес кайзер, потрясая первой листовкой.
— Гуляет в Сорбонне уже месяц. — ответил Шлик. — Студенты переписывают. Профессора же делают вид, что не замечают.
Фридрих медленно положил листок обратно на стол. Текстом вниз.
— Мне не важно, где это гуляет. Мне важно, кто это написал. Поэтому я и спросил вас — откуда эта бумага?
— Она анонимна.
— То есть, вы хотите меня убедить в том, что бумага зародилась сама по себе? Без авторства? Вот эта? Что утверждает будто бы Священная Римская империя не является ни священной, ни римской, ни империей? И дальше высмеивает все то, чем мы живем?
— Она делает это через старинный римский обычай. — осторожно заметил Пикколомини.
Император покосился на него.
Молча.
Но в его глазах было нечто ТАКОЕ, от чего тот вздрогнул и потупился. Ибо легитимность — это то, на чем держался шаткий конструкт Священной Римской империи. И листовка его вынимала, как стержень, оставляя после себя лишь противоречия и проблемы. Во многом неразрешимые.
— А это? — поднял Фридрих второй листок.
— Из Богемии. — произнес Шлик. — Ходит среди сочувствующих гуситам. Судя по всему, связана с первой.
— Судя по всему⁈ — император позволил себе повысить голос. — Это же ее продолжение или, если хотите, перефразирование. Дескать, Римская империя есть совокупность трех вещей: римского императора, римского права и римского языка.
— Из чего делается вывод о том, что в Италии империи нет и Папа не в