— Каждое из этих дел — подвиг само по себе. — продолжил за Гийом д’Эстьютвиль. Вместе же — что-то невообразимое.
— Чудо! Не иначе, — добавил Хуан де Торквемада.
— Я думаю, что вы забыли и другие его… хм… чудеса, — произнес Николая V. — И если эти вдохновляют многих и воодушевляют, то те, тайные, едва ли обрадуют.
— О чем вы говорите? — осторожно спросил Людовико Меццарота.
— О том, что он сумел выхолостить акт унии, выставив всех нас дураками, превращая акт о подчинении в акт о защите автономии. Это пятый его подвиг. Ибо немыслимый ход. И успешный.
— Это было не честно! — воскликнул скандальный кардинал. — Он обратился за помощью к Болонье!
— Это являлось основой его стратегии. — возразил Папа. — Он атаковал меня… нас силами наших врагов. При этом у него в это время ресурсов было так мало, что он натурально искал, чем накормить своих слуг.
— Он находчив, — кивнул Виссарион Никейский.
— Шестой его подвиг — уничтожение Афона. Что? Восторга больше нет? А он его уничтожил. Лишив земель и авторитета. И нас во время этой атаки лишь краем задело, но даже так у нас все университеты кипят.
Тишина продолжалась.
— Что молчите? — вновь спросил Николай. — Остроты пропали?
— Тогда и седьмой подвиг ему можно приписать, — произнес Гийом д’Эстьютвиль.
— Это какой же? — поинтересовался Папа.
— Он вошел в город, который его презирал, в котором у него не было ни доходов, ни власти, имея меньше тысячи дукатов в кармане. Через три года у него в казне лежит запасы в несколько сотен тысяч дукатов и доходы сопоставимые с крупным государством Европы. Это ли не чудо? Это ли не подвиг?
— Вас послушать, — заметил недовольный кардинал, с едкой усмешкой на лице, — то у нас появился кандидат на роль нового Геракла. Сколько ему осталось подвигов?
— Вот не надо смеяться. Не надо. — холодно процедил Папа. — А то отправлю вас к нему своим представителем.
— Но-но! — взвился тот. — Чего вы начинаете? Хорошо же сидели!
— Я бы добавил, — отмахнувшись жестом от скандалиста, произнес Гийом д’Эстьютвиль. — Константин возродил V Македонский легион. Если что — именно им он бил врага и брал столицу османов. Это ли не подвиг? Тем более, что у него попросту людей не было для него. Османы как могли перекрывали вербовку и скупку рабов.
— Восемь подвигов… восемь… за какие-то три года! — процедил Папа, качая головой.
— Одно радует — осталось четыре.
— И что потом? Думаете, что Всевышний заберет от нас это взбесившееся чудо?
— Пока все выглядит так, что он его сам выгнал, ибо тот достал его.
— Не богохульствуйте!
— Этот может. Да.
— И вы туда же?
— А куда еще? Константин — это феномен наших дней, который перевернул всю политику Европы.
— И не только, — заметил Папа.
— И не только, — согласился Людовико Меццарота. — Кроме того, именно рядом с ним восстали тамплиеры.
— Томарцы! — взвизгнул кто-то.
— Тамплиеры. Именно тамплиеры. Они пошли следом за легионом в бой под своими знаменами и своим девизом. Это слышали многие.
— Это точно? — осторожно поинтересовался Папа, бледный как мел.
— Точно. Я перепроверил из пяти разных источников. Они же отправились с Константином к Эдирне и вместе с легионом и палатинами вошли в столицу османов. Их было мало — это да. Но будьте уверены — они были…
Дальше в костер «подбросили» несколько поленьев, связанных с воззваниями. Анонимным. Материалами о предложении, сделанном Афону. Возрождением сената и латинского языка как административного. И многое другое — детали… многие детали, которые все это время копились, но никак не собирались воедино. Сейчас навалились сразу, скопом.
А потом…
Потом Виссарион Никейский, понимая, что Папа разогревал публику не зря и готовиться совершить какой-то крайне опасный выпад в сторону императора, решил ударить первым — на упреждение.
— По показаниям освобожденных мастеров-артиллеристов их специально подставили под захват пиратами, дабы передать Мехмеду. А ехали они к вам. — произнес он, обращаясь к Николаю V.
— Это вздор!
— Конечно, вздор. Только бы вы сами нам в том не признались.
— Подтверждаю, — кивнул Гийом д’Эстьютвиль.
— Подтверждаю, — нехотя произнесли чуть погодя Хуан де Торквемада и Людовико Меццарота.
И понеслось.
Удар за ударом.
Всю ту злобу и страх, который накопил Папа в конклаве, обрушили на него самого. Заставляя откровенно бледнеть и краснеть, хватаясь время от времени за сердце. Но это мало кого трогало. Никто не хотел быть виновным в онтологический катастрофе.
Никто.
Поэтому люди охотно цеплялись за удобного козла отпущения. И клеймили его… клеймили… клеймили…
Кардиналы разошлись на ночь, чтобы продолжить с утра. Но Папа их не поддержал. Он скоропостижно скончался. Говорят — апоплексический удар, распереживался бедняжка. Одна беда, в его спальни утром спешно убирали следы борьбы, порванные простыни да прокушенную подушку, которой его душили.
А так… да — удар.
Просто организм цеплялся за жизнь как мог…
— Как страшно жить… — задумчиво произнес Виссарион Никейский утром, когда узнал о скоропостижной смерти Папы.
— Никогда не интригуй против золотого дракона, только умрешь уставшим, — философский заметил Гийом д’Эстьютвиль.
— Он становится предсказуемым. — мрачно буркнул Людовико Меццарота. — Но легче от этого не становиться.
— Кстати, это не получается девятым подвигом? — поинтересовался Виссарион.
Все на него покосились и перекрестились. Впрочем, возражать не стали, просто очень сильно напряглись… словно столкнулись с чем-то что за пределами их мира… их реальности…
Часть 3
Глава 5
Часть 3. Глава 5
1452, ноябрь, 7. Константинополь
Константин медленно ехал на коне, объезжая войско, выстроенное с особой тщательностью.
Палатины… легионер… томарцы…
Одежды у всех свежие, выстиранные. Доспехи начищены. Знамена развеваются. Красота.
Проехал, придирчиво разглядывая, и вернулся в голову колонны к своей квадриге [1].
Слез с коня.
Взошел на колесницу.
И двинулся вперед. Шагом. Не давая коням разогнаться.
Квадрига была выбрана не случайно.
Это статус.
Это история.
Это легенда.
Когда-то в прошлом именно на квадригах соревновались на ипподроме Константинополя… да и во время триумфа