Фитильные мушкеты выдавали пока один против девяти арбалетчиков [2]. Не потому, что не могли больше, а из-за необходимости создавать плотность «огня». Все-таки арбалеты пока были полезны и отказываться от них казалось преждевременным. Плюмбаты и пилумы тоже из-за этого пока не убирали.
При этом легионами дело не ограничивалось.
К каждому из них по ситуации прикреплялись средства усиления. Регулярные. Надо — всадники, «упакованные» по степному типу в легких доспехах — для разведки и охранения на марше. Надо — конные латники, этакие ордонансовые роты, только с более продвинутой внутренней организацией, взятой из XVIII-XIX веков. Надо — полевая артиллерия. А она появилась. Те самые легкие бомбарды, «работающие» картечью. Надо — осадная артиллерия. Разная. Включая отряды гренадеров с ручными мортирами. Надо — обозные когорты, как обычные, так и усиленные. Надо — понтонные отряды. И так далее.
Константин работал.
Серьезно.
Вдумчиво.
Формируя институты и коллективы, опережающие свое время. Например, всеми войсками державы управлял Генеральный штаб. А от Медиолана до Александрии проходил оптический телеграф. Созданный через ссылку на тот, который был разработан еще Магнаврской школе в IX-X веках. С доработками, разумеется. Ну, то есть, что-то по мотивам и на уровне XIX века, реализуя уже имеющиеся наработки по сигнальным флажкам.
Пока одна «нитка».
Но и она невероятно ускоряла передачу сообщений, обеспечивая связность империи. С широким применением голубиной почты на «последней миле». И эти информационные каналы были нагружены постоянно, передавая не только экстренные сведения, но и дипломатические, административные, хозяйственные материалы. Из-за чего купцы на это все просто молились. Финансируя разработку и совершенствование, а последнее время и даже строительство новых телеграфных линий и голубиных станций. Очень уж это было полезно…
Параллельно Константин поддерживал теснейший союз с Португалией, активно ее ассимилируя и интегрируя, исподволь, с опорой на тамплиеров. Зачем? Так не секрет — для использования в роли ключевой базы в западном Средиземноморье, на которую опирался его флот в сотню галеонов, ну то есть, дромонов, что реализовывал интересы империи в районе Мали и в Карибском бассейне. Через торговлю. Местами сложную, но торговлю. Обеспечивая приток в империю большого количества золота и серебра. Того самого — обещанного генуэзцам. А на юге Африки потихоньку строилась колония с прицелом на местные запасы драгоценных металлов…
— Ты опять в кабинете, — произнесла, тихо входя, Анна.
— Дела, милая. Дела.
— Поберегся бы ты.
— Я и так уже почти ничего не делаю. Час-другой в день — не больше.
— Тебе уже и не нужно ничего делать. — улыбнулась она. — Ты нужен как символ, как знамя.
— Плохое знамя, — покачал головой Константин. — С таким здоровьем из меня лучше мумию делать, чем знамя.
— Опять шутишь, — фыркнула Анна, хотя по глазам было видно — заинтересовалась этими словами.
Император же отвернулся и посмотрел в окно.
Большой дворец был восстановлен и отремонтирован. Почти…
— Как София преобразилась. Успеть бы закончить с ремонтом. — тихо произнес император.
— Успеешь.
Он не ответил.
Работ еще было на несколько лет. Храм отделывали мрамором снаружи и внутри. Укрепление конструкций завершили, заменив деревянные перекрытия на чугунные и бетонные…
— Пойдем, — шепнула на ушко Анна, обнимая его.
— Пойдем, — ответил он.
Нехотя.
Понимая, что это все уже ничего не изменит.
Жена, видимо, что-то такое почувствовала и крепче сжала его плечо. Молча. Никак не комментируя. А он просто невольно потер старый золотой перстень. Тот. С омегой. Она это заметила и тихо, едва различимо шепнула:
— До конца?
— До любого конца…
[1] Здесь имеется в виду Боспорской царство, то есть, территории в восточном Крыму, Таманском полуостров, устье Дона и по северо-восточному берегу Черного моря.
[2] Иными словами, в легионе на 1000 стрелков было 100 мушкетеров и 900 арбалетчиков.
Эпилог
Там же, вечером
Библиотека.
Малая. Личная.
Константин сел в кресло. Читать не хотелось, но тут было тихо… уютно… он любил проводить здесь совещания ничуть не меньше, чем в кабинете.
Анна это понимала.
Но тут был хоть какой-то покой. Во всяком случае, она распорядилась, чтобы в библиотеке императора не тревожили.
В окно светило закатное солнце.
Красивое.
Насыщенно-золотое.
Константин поднял глаза на особую полку. Тут он собрал свое личное наследие — для детей и внуков. Свой «апокалипсис», рассказывающий сказку о далеком будущем, где человечество, заняв миллион планет Млечного пути, будет вести бескомпромиссную войну за выживание. Заметки о политике и экономике. Описание тех схем, которые он реализовывал. Того, как он растаскивал противников во всех эпизодах, начиная с самого первого разговора на генуэзской галере.
Он постарался вспомнить все.
Систематизировать и рационализировать.
Не упуская деталей и уж точно ключевых идей. Его оба сына находились эти годы рядом с ним и в принципе впитали все это через разговоры, но, на всякий случай, он подстраховывался.
Не забыл и про богословский трактат.
Самый острый и болезненный из всех его книг, в котором он не только систематизирует внутреннюю методологическую критику христианства. Но и дает причинно-следственные связи веры и дел. Критикует самым безжалостным образом уход из мира и безответственность. Описывая как нужно правильно проводить Соборы и общаться с духовными лидерами.
Страшная книга.
Жуткая.
Циничная.
По этой причине ее пока никто, кроме жены, не читал. И завет был прост — только для внутреннего пользования.
Чуть помедлив, он написал четверостишье, которое некогда сказал Анне, при первой их встрече в доме Лукас. Их. То есть, обновленного Константина, с которым она была не знакома.
Sed quid timer, cum iam non sum ego?
Intra cineres, intra tenebris, intra dolores
Ad astra cado, Domino meo servo
Mortuus iam, sed ago pro aliis [1].
Отложил перо. Металлическое, к слову.
И откинулся на кресло, принимая позу удобнее… правильнее. После чего начал старую, хорошо проверенную эмоциональную накрутку. Рискованно. Но… ему хотелось.
В памяти стали всплывать мелодии и слова.
В памяти стали всплывать кадры из прошлого. Образы, которые в свое время позволяли ему выдерживать практически любую психологическую нагрузку.
Минута.
Пятая.
Четверть часа.
Он даже и не заметил, как задремал и вновь оказался в коридоре