— О, да, — невесело засмеялся Дик. — Огромный! Приходилось неоднократно дожидаться смерти, не имея возможности выбраться из ловушки! Знакомое чувство!
Юный король отвернулся и сел боком к своему собеседнику. Он не хотел уходить глубже в камеру и оставаться в одиночестве, только прятал лицо, чтобы не показывать слез.
«Короли не должны выдавать свои чувства при свидетелях», — любил повторять дедушка. К тому же он считал, что королям вообще нельзя плакать.
Как же это несправедливо!! Он не хочет быть королем, никогда не хотел. А придется умереть за корону, будто она самое ценное для него. Ведь умирать можно только за то, что ценное? Но если даже для самого короля его корона скорее тяжкий груз и обуза, стоит ли посторонним людям отдавать жизни за короля?
Возможно, Дик прав? Пусть погибнет лучше один, если это может остановить распри и успокоить народные волнения, чем сотня других, ни в чем не повинных людей, которые всего только родились здесь во время правления его рода. Но Гентли тоже всего лишь родился! Разве он или другой, всё равно, РАЗВЕ ОНИ ВСЕ ЗАСЛУЖИЛИ СМЕРТЬ? Почему же убьют только Гентли, а не каждого мальчишку в Бранде? Или даже во всем королевстве?
Потому что всех нельзя убивать, тогда никого не останется. Дедушка тоже говорил, даже всех известных участников заговора нельзя казнить. Надо снести главу и убрать ещё нескольких самых рьяных. Для устрашения остальных этого вполне хватит. Они снова станут верными слугами. Но, возможно, даже дедушка иногда неправ?
Перестав наконец плакать и жалеть себя, король почувствовал странное опустошение и спокойствие. Теперь он больше не думал, что скажет Стовольду, он уже знал. Он принял решение: он — король. Отречения он не подпишет, даже после пыток. Пусть на короне, которая всё равно достанется герцогу, будет кровь. Если враги не спрашивают его согласия, чтобы так поступать с ним, то они его и не получат, даже формально. И пусть навсегда все знают, что они убийцы!
А кто узнает? Бранда своей волей закрыта для Братства Дороги. Дик сказал, никакие сведения о восстании до других городов не доходят. Да, не зря их долину солёных родников окрестили Долиной Слёз…[1]
Его на свете и оплакивать будет некому. Нет ни друга, ни родственника, ни собаки…
«Одиночество — удел королей», — гласит старая поговорка, которую дедушка повторял всякий раз после того, как запрещал внуку дружить с кем-нибудь. «Ничего не имеешь — ничего не теряешь»… «Никому не веришь — никто не предаст…» Вот они — спутники его детства, свод королевских законов, правил и поговорок. И постоянная тень за плечом, человек, который первым проверяет всё, что предложено юному королю. Все напитки, еду, одежду… даже в ванну сперва запускали лягушку, проверить, не отравлена ли вода?
— Расскажи мне о вольной жизни, — тихо попросил он. — Дик!
— Слышу. Но не знаю, что рассказать.
— Как живут бродяги? Надо ведь о чем-нибудь говорить. Пожалуйста, расскажи…
— Попросили птичку в клетке спеть о вольном небе[2], — усмехнулся Дик. — Нет настроения. Понимаю, ваше величество спрашивает не из праздного любопытства, а чтобы иметь возможность беспристрастно оценить брандский закон. Нельзя ведь рассуждать о том, чего не знаешь, если ты не светский сплетник и не ценитель искусства. Хорошо. Объясню суть. Вольные бродяги — живая почта. Они не бездельники, они дети дороги, как река, которая не может стоять на месте, как ветер, как птицы… У них нет цели, они любят дорогу ради нее самой. Но их знанием самых отдаленных уголков мира пользуются все ученые и составители карт. Можно зайти в магистрат и за щедрое вознаграждение уточнить и обновить сведения из всех мест, где ты побывал. Так поступают все торговцы и моряки, и другие путешественники, даже те, кто и сами довольно богаты. Но вольные бродяги никогда не берут денег в руки. Не боятся прикоснуться к монете, они даже находят клады… Правильнее сказать: не хранят у себя денег. Если получают их, сразу отдают дальше.
— Почему? — удивился юный король.
— А что могут дать деньги, чего бродяга не может добыть себе сам?
— Еду, одежду, хотя бы.
— Это можно заработать напрямую, обменом. Все сословия, полезные не одному городу, а всему миру, освобождены от налогов. Бродягам не на что копить деньги.
— И они свободно бывают повсюду?
— Везде, где только захотят. И… куда их пускают. В норм… во многих городах мира, ваше величество, есть законы против чужаков. Бродягам запрещается оставаться в одном городе больше недели, потому что в городах трудно прожить без денег. С их приходом могут возникнуть волнения или всплеск мелкого воровства.
— Но почему они возмущают народ?
— Зависть. Они не склоняются даже перед королями, потому что ничем королям не обязаны. А всем остальным — приходится. Новости о жизни соседей не всегда бывают приятными, рассказы о далеких странах волнуют воображение молодых, и власти боятся что «весь народ разбежится».
— Это такой уж пустой страх? — придирчиво уточнил король.
Дик тепло улыбнулся:
— Не все созданы для бродячей жизни, ваше величество. И многие понимают это. Кому-то нравится только мечтать, кто-то пожелает попробовать, но вскоре вернется, полный новых впечатлений, не всегда слишком сладких. А кто-то найдет в дороге свое призвание. Таких — немного. Но преступно лишать их этой возможности. Они всё равно когда-нибудь поймут, что у них отняли, и либо сбегут, но уже без поддержки и совета более опытных путешественников, либо будут горько жалеть о напрасно потраченной жизни.
— Я уже сожалею!
— Это снова не моя вина, — мягко напомнил Дик и опять замолчал.
Гентли думал о том, каково идти всё вперед и вперед, не заботясь ни о чем, что останется позади, и что ждет за поворотом дороги. Бесконечно проплывают мимо зеленые холмы, деревья с темными кронами и красными, потрескавшимися, как старые камни, стволами. Весело рядом бежит река. Будто он выехал на охоту и погнался за соколом, но не должен ни искать его, ни возвращаться к придворным. Можно пить из ручья и есть что попало, даже собирать в траве ягоды и рвать плоды с деревьев, не опасаясь, что их могли отравить. Его волосы будет ласково трепать ветер и выбеливать солнце. И, наверное, у него появятся веснушки и царапины на руках, как у сына садовника. И он сможет попробовать ходить