Моё утро начиналось с совместной двадцатиминутной пробежки, унылая йога сменилась на активную игру в волейбол, и всё своё свободное от занятий время, которое я раньше проводила за чтением книг, я старалась посвящать Эйдену. Мы попробовали с ним всё: дайвинг, сёрфинг, каякинг. Он протащил меня по всем арт-дистриктам Майами и очень долго впечатлялся уличными граффити. Один рисунок заинтересовал его больше других и, долго не думая, он воспроизвёл его точную небольшую копию и подарил мне.
Но постепенно в это влюблённое марево стали проникать чёрные пятна сомнений. Я придерживалась мнения, что любые отношения рано или поздно должны прогрессировать. Или регрессировать. Меня устроил бы, конечно, первый вариант, но выбирать было не из чего, потому что не происходило ровным счётом ничего. Они остановились в одной точке и двигаться вперёд или назад не планировали.
Он мог ненавязчиво прикасаться, делать комплименты и проявлять заботу. Но дальше этой грани он не ступал. Он словно взял кусок мела, провёл между нами дружескую черту и даже носком своих любимых сланцев не пытался попробовать её пересечь. И мне эта черта казалась настолько жирной и глубоко въевшейся в недра земли, что никакие дожди, ураганы или аномально выпавший в Майами снег не смогли бы размыть её.
С каждым днём эти эмоции всё сильнее душили меня, а Эйден оставался спокойнее обоев на моей стене. Я и представить себе не могла, что самым сильным противоядием, без остатка растворяющим в крови счастливое лекарство, станут безответные чувства.
И порой, я воображала, как признаюсь ему. Он никогда не стал бы надо мной глумиться или смеяться. Эйден не такой. Он просто мог не испытывать того же. И такое положение дел очень пугало, потому что это будет означать лишь одно – я его потеряю. Не смогу смотреть в зелёные глаза, в которых вместо достоверной копии моих чувств, отобразится сожаление.
Усугубляла ситуацию и моя мать. Она стала жёстче и злее. Мне начало казаться что её душит моё счастье. Взвешивания и ограничения в еде продолжались, но, когда на очередные едкие комментарии, она не получала никакого намёка на вину, а лишь громкое молчание, так и кричащее: «Мне все равно!», её злость перерастала в бессильную ярость. Она теряла надо мной контроль и не знала, как это исправить. Пойти против воли отца она не смела. Ведь именно от него зависело благополучие нашей семьи, которое она так страшилась потерять. Оливия попалась в собственную ловушку, и, честно сказать, эти потуги построить меня по стойке смирно стали вызывать лишь жалость.
Она не смогла принять новые правила и, обнаружив моё самое уязвимое место, начала безжалостно колотить по нему. По Эйдену. С завидной регулярностью из её рта вылетали фразы по типу: «Смотрю ты уже поняла, как устроиться в этой жизни и избежать моей участи. Эйден – хорошая партия. Но не забывай, что вокруг полно девушек с более выдающейся внешностью. Хочешь, чтобы он был с тобой, прекрати жрать и занимайся уроками».
Когда я рассказывала всё это Стеф, она с ужасом в глазах прикрывала рот ладошкой и, не стесняясь, желала моей матери растолстеть и обеднеть. Потому что, судя по её высказываниям, именно воплощение этих двух проклятий станет для неё самым заслуженным наказанием.
Мои бесконечные самокопания прервал сигнал входящего уведомления. Любопытно высунув нос наружу, я взяла лежащий рядом с подушкой телефон и, прочитав сообщение, расплылась в счастливой улыбке.
Эйден: «Я прослушал твой плейлист дважды. Теперь мне грустно».
Я: «Какого чёрта ты не спишь???».
Эйден: «Они все поют о неразделённой любви. Я чего-то не знаю?».
Я: «Это просто песни, Эйден. Не ври, что тебе не нравится. Я точно видела в твоём списке Love Yourself Бибера».
Эйден: «Боже, серьёзно?! Никому не рассказывай! Я должен выглядеть брутальным».
Я: «Хорошо, не буду портить твой имидж».
Эйден: «С тобой легко договориться».
Я: «Не всегда».
Эйден: «Мне – всегда».
Я: «Потому что ты особенный…».
Палец завис над кнопкой отправления.
Посчитав это лишним, я передумала и стёрла подчистую откровенное признание. Смотря на открытый диалог, я сверлила взглядом зелёный светящийся кружок, доказывающий, что мой ночной собеседник все ещё онлайн и ожидает моего сообщения.
Эйден: «Я видел, что ты печатала».
Какой наблюдательный.
Я: «Я печатала спокойной ночи».
Эйден: «Притворюсь, что поверил. Хочешь спать?».
Я: «Нет, но завтра рано вставать».
Эйден: «Погуляем?».
Я: «После школы. Скажу, что у нас очередной суперважный совместный проект».
Эйден: «Сейчас!».
Я поражённо уставилась на его предложение. Что значит сейчас? На улице час ночи! Какие гуляния?!
Эйден: «Сможешь выйти за ворота? Я тебя встречу».
«Это ужасная идея», – дрожащим пальцем напечатала я, хотя внутри растеклось странное чувство. Опасность, будоражащая кровь.
Эйден: «Согласен. Встреча у ворот через десять минут».
И вышел из сети.
Я: «Эйден».
Молчание.
Я: «Эйде-е-е-е-н!!!».
Ответа нет. Сообщения не прочитаны.
Я: «Я не выйду-у-у-у!».
Снова тишина.
Я кинула взгляд на часы. Уже прошло три минуты бесценного времени. Долго не думая, я подорвалась с кровати и чуть не рухнула на пол, запутавшись ногой в одеяле. Откинув его в сторону, я быстрым шагом направилась в гардеробную и надела тот самый голубой костюм, который мне подарила Кэти на день рождения. Нацепив кроссовки, я задержалась у зеркала, чтобы привести себя в порядок и не выбежать к нему с остатками зубной пасты на лице. Расчесала волосы и окинула себя скептическим взглядом.
Чёрт, футболка задом наперёд.
Резво достав руки, я быстро крутанула ткань вокруг шеи и, убедившись, что каждая из двух надписей находится на своих местах, приоткрыла дверь и по-шпионски выглянула в коридор. Родители уже должны были спать, но я всё равно, усиленно напрягая слух, пыталась выловить хоть один малейший звук. Ничего. Полнейшая тишина. Беззвучно прошептав себе подбадривающие слова, придавшие мне смелости размером с горошину, я на носочках прокралась к лестнице и, крепко сжимая потной ладонью телефон, практически не дыша, спустилась вниз.
Сердце наперебой колотилось в грудной клетке и, казалось, вот-вот разорвётся от страха и волнения. Но вместе с тем я ощущала другое, совсем новое для себя чувство – пьянящий азарт, вызванный маленьким бунтарством. Им страдали