— Знакомая история. — Рауф поднялся, прошелся по комнате, поглядел на картину Симин. — Что это за расчлененка? — изумился он, разглядывая абстракцию. — Какой псих это нарисовал?
— Вообще-то, это бык. И не сумасшедший рисовал, а молодая женщина.
— По мне так это кровавая бойня. — Мамедов склонил голову к плечу. — А женщина эта того, — он покрутил пальцем у виска.
— Мне кто-то говорил, что ты жил в Ардебиле. Мы бы, наверное, так и не встретились, если бы я не стал ностальгировать и не нашел телефон Лалэ. Помотала тебя жизнь? Куда тебя еще заносило?
— К примеру, в Ирак. — Рауф все еще стоял спиной к Фардину. — Я же неспроста сказал тебе, что страшные сны после тюрьмы мне тоже знакомы.
— Ты в Ираке сидел?
— Недолго. И не били слишком. — Он опустился в кресло за выступом стены, и свет от круглой лампы-шара не попадал на него. Только чуть поблескивали белки глаз в слабом отсвете. — В две тысячи пятом году.
— Как же ты выбрался? Сбежал? К американцам в лапы угодил, что ли?
— В том-то и дело. Нет худа без добра. — Раф подался вперед, и его лицо выплыло из темноты. — Ты же понимаешь, что этот разговор между нами.
— Мог бы и не уточнять, — обиделся Фардин. — Про мои злоключения тоже мало кто знает, я афишу не вывешиваю. Сказал тебе в расчете на старую дружбу. Или что-то поменялось?
— Нет, дружище, я прежний бакинский мальчишка, и вряд ли это удалось кому-то вытравить из меня. Загнали глубоко внутрь, но я все помню. Наши с тобой разговоры обо всем тогда у моря. Я отчего-то был уверен, что судьба нас еще сведет. А когда сидел в камере, все время вспоминал наше море, тихий плеск волн, песок на коже… Я не верил, что может в этой жизни все так банально закончиться. В одиночной камере с сырыми грязными стенами, исписанными по-арабски. Там ругательства перемежались с призывами к Аллаху. И меня бросало то в жар, то в холод, от молитвы — к проклятьям. А потом стал приходить на допросы один человек, благодаря которому я жив и нахожусь здесь.
— Что за благодетель такой? — Фардин не поверил своим ушам. Неужели Д’Ондре?
— Неважно. Важно то, что, благодаря их помощи, мы можем снова подняться с колен. Нам бы только встать, а затем американцев мы погоним взашей. Им это невдомек. Они думают, что могут манипулировать. Деньги и манипуляции — больше ничего. Но нам чужды их идеи. Кто-то считает парадоксом сочетание в ОМИН религиозности и левых идей устройства общества.
— Я вот лично ничего такого не считаю. Честно скажу, не такой уж я религиозный человек. Но верующий. С нынешними властями нас ничего хорошего не ждет — мы в инфляции и в страхе живем. Что видели иранцы? Свергли шаха. Пусть. Тот тоже был хорош. Но почти сразу началась война с Ираком. Арабы, конечно, ждали, когда мы ослабнем, но мы дали им прикурить. Однако целое поколение — инвалиды, если не физические, то в моральном плане. Мой дядька боится собственной тени. МИ шныряет везде, как шахские псы из САВАК. Тех ведь тоже американцы натаскивали и моссадовцы.
Рауф согласно покивал. Они оба замолчали.
Фардин на самом деле так не думал. Наблюдая жизнь Ирана изнутри и в тоже время отстраненно, он раз за разом приходил к выводу, что и в арабских странах и в Иране, где хватало необразованной, неуправляемой и легко воспламеняемой молодежи, религия и власть — тот сплав, что цементирует общество, дает стабильность, кажущуюся извне застоем и жесточайшей тиранией. На деле эти две составляющие являются основой, железобетонной, проверенной столетиями. Запад нанес удар сперва по власти, убеждая несознательное большинство, молодых — потенциально взрывоопасные слои восточного мира — в том, что их развитию и финансовому благополучию мешают правители в их странах. Второй удар пришелся по религиозной составляющей.
Попытка создания халифата — отличная задумка. Часть молодежи, фанатичная или разочарованная в действительности, их окружающей, ринется в ИГИЛ и погибнет в качестве пушечного мяса, точно не во славу Аллаха. Остальные разочаруются в исламе. Единицы сохранят здравый смысл, не откажутся от своих корней и веры. А ведь самое коварство в создании ИГИЛ — борьба между суннитами и шиитами внутри одной религии, внутри одних территорий.
Фардин прислушался к себе и понял, что ему не жалко Мамедова. Судьба свела их в детстве, усадила за одну парту, подружила и разлучила по окончании школы, повела схожими путями. Они оба были вынуждены жить в тени, хоть и по разным причинам и с различными целями. Оказались в тюрьме, но один плотно молчал, другой, очевидно, пошел на сделку с американцами. Д’Ондре лично его вербовал или нет, это еще предстоит выяснить, хотя не столь важно, кто именно, важен результат.
Не вытащи Ильфар племянника из тюрьмы, ничего бы не изменилось. Фардин так же твердо придерживался бы своей легенды.
— Фара, ты говорил, что работаешь в Медицинском университете. Так ты врач, что ли?
— Теоретически… — начал было Фардин и рассмеялся. — Вообще-то я занимаюсь исследованием водорослей. Но некие представления об анатомии человека у меня имеются. К чему ты спрашиваешь?
— Ты лечить можешь? Оперировать.
— Гипотетически, да. Я интересовался медициной, помимо МГУ был вольным слушателем в 1-м меде, — Фардин лукавил, вернее, излагал легенду. Он прошел спецкурс, мог оперировать, не ограничиваясь оказанием первой помощи. Это прорабатывали как вариант его трудоустройства в Иране, если не удастся найти применение по основной специальности. — А чего ты хочешь?
— Ты мог бы нам оказать большую помощь. Мы лишились врача в Ираке. А здесь где его взять? Проще водку купить, чем договориться полечить бойцов ОМИН в частном порядке. У нас есть хирургические инструменты, в препаратах нет нехватки. Этим нас снабжают. А вот врача заполучить уже полгода не удается. У нас парни есть на нелегальном положении, некоторые получили ранения в Ираке. Короче, возьмешься? — он увидел испуг и сомнение на лице Фардина. — Ты весь вечер толкал пламенные речи. Чего вдруг сдулся? Да, укатали тебя тут. Помню, в