— Спрашиваешь, как жил? Как обыкновенный советский человек. Никто не знал о моих государственных наградах, которые мне вернули, вернее, вручили, поскольку в Иране я знал о награждении, но орденов не видел. Получил и спрятал их подальше… Женился…
— А бабушка? Она же ведь тоже персиянка. Как она оказалась в России?
— Я встретился с ней в Ашхабаде, когда ездил туда в командировку. Ее вывезли из Ирана девочкой, младенцем в тысяча девятьсот двадцатом году, когда была первая волна эмиграции. Революция в России взбудоражила многих интеллигентов в Иране. Ее отец работал учителем. Вступил в только созданную компартию, в одну из разрозненных ячеек. Его направили в Союз, чтобы перенять опыт. А в Союзе приняли за шпиона. Как и меня. Он сел в тюрьму, и его жену посадили. Детей распихали по детдомам. Выпустили сначала мать. Она забрала детей из детдомов. Один сын к тому времени умер. А твоя бабушка выжила. Училась в Интердоме в Иваново. Там была хорошая школа-интернат для детей политэмигрантов. Вот и все, о чем тебе стоило бы знать. — Фараз провел ладонью по скатерти с вышитыми по углам петушками. — С собой ты ничего не сможешь взять, а воспоминания не возбраняется. Ими я жил и живу до сих пор. Я люблю Иран, мучительно… Это как занозу вытаскивать, больно, но приносит облегчение и удовлетворение. Завидую, что ты едешь туда, — он похлопал Фардина по плечу, что было немыслимым проявлением нежности, встал, прошелся по террасе, пол скрипел, от его шагов вибрировали доски, и на плите из-за этого подпрыгивал и дребезжал чайник. — Я хотел бы вернуться на Родину, увидеть родных, если кто-то еще жив и не проклял меня.
— Ты же фактически предал Иран, — опасаясь получить затрещину, все же не удержался Фардин. — И меня подготовил в качестве своего преемника.
— Не говори ерунды! — осек его дед. — Любить Отчизну — это одно. Но не тех, кто ею правит. Я — коммунист. А это не просто приверженность партии, это образ жизни, мышление, религия. Хоть я и стал коммунистом уже в конце тридцатых, но всегда чувствовал себя «старым коммунистом», так называли тех, кто вступил в партию до революции семнадцатого года. Они считались самыми верными приверженцами идей коммунизма. Что ты скалишься?
У Фардина то и дело возникали споры с дедом по поводу политического строя, заканчивающиеся рукоприкладством деда, когда тому не хватало аргументов. Фардин — продукт перестроечного времени, относившийся со скепсисом к советскому строю. Его скепсис, помноженный на юношеский максимализм, порой приводили Фараза в бешенство.
Фардин и вовсе был противником революций, считая их все искусственно созданными, порождением больных, тщеславных или корыстных людей, в большинстве своем управляемых врагами той страны, где организуют взрыв хаоса.
Быстро теряют люди облик человеческий, события обретают стихийный характер. Возникает символика, непременные атрибуты, как для распознавания «свой-чужой», так и для продвижения идей, красивая обертка, внутри которой кровавое месиво. Изуродованные судьбы, развалившаяся экономика, голод, гражданская война… Что это, если не злой план враждебного государства? Никакая идея не стоит того, чтобы началась разруха, массовое истребление друг друга. Причем те, кто оказывается втянут в бойню, как правило, не идеологи. Эти несчастные толком и не понимают суть той идеологии, которую им навязывают. Для них создают примитивный ликбез в виде речевок, лозунгов, банальных частушек. Кесарю кесарево… «Землю — крестьянам», «Религия — опиум для народа», «Свобода, равенство, братство», «Мир хижинам — война дворцам» и все в том же духе.
Никакому народу не свойственно самоорганизовываться. Нужен лидер, нужно финансирование и пропаганда, необходимо указать путь. Это не возникает спонтанно, как бы кто потом не убеждал, что все именно так, отводя от себя подозрения.
Однако сейчас дед сдержался.
— Не знаю, увидимся ли мы еще до твоей переброски. Там всякое может случиться. Я не хочу узнать, что ты спасовал, сдался… Я этого не приму.
— Ты думаешь, мы увидимся?
— Надеюсь, нет. Иначе это будет означать твой провал. Но и тогда… Они тебя не выпустят в случае разоблачения, вряд ли обменяют. Ты сейчас должен осознать, так сказать, на берегу…
— Мне объяснили, — опустил голову Фардин.
Ему неоднократно говорили о таких перспективах — никогда не увидеть Родину. Но только сейчас пришло осознание, когда перед ним стоял семидесятилетний старик, родной человек, воспитавший, растивший с малолетства, обеспечивший профессию и будущее. Сколько он проживет и бабушка? Одному Богу известно… Очевидно, что Фараз не дождется внука и никогда его больше не увидит…
На прощание они обнялись у калитки. Дед пошел к железнодорожной станции пешком, за ним не прислали машину. А Фардину не рекомендовалось лишний раз покидать дачу.
Через несколько часов Фараза не стало. Он ушел в небытие, как и та страна, за которую он готов был погибнуть, из-за которой навсегда потерял связь с близкими и родной землей, ставшей в его воображении утерянной навеки Атлантидой, сказочной и многострадальной.
* * *
Утро в тюрьме не принесло ни бодрости, ни оптимизма. Лишь свинцовую тяжесть во всем теле. Словно Фардина всю ночь заставляли глотать рыболовные грузила, а вскорости, отяжелевшего, утопят. И пойдет он на дно камнем.
Ночные то ли видения, то ли воспоминания, пришедшие непрошено и добавившие свинца в душу, все же навели его на некое решение, единственный шанс. Когда идея оформилась, Фардин понял, что вынашивал этот запасной вариант давно и даже неосознанно вел подготовительную работу, начиная с Венесуэлы.
Он сперва решил выждать несколько дней, не прибегая к крайним мерам, а вдруг Харун одумается и отпустит его добровольно. Нет никаких улик…
Но раз за разом прокручивая ночной допрос и поведение контрразведчика, Фардин убеждался, что на пути ему попалась кирпичная стена и нужна старая добрая кувалда.
Харун возьмется за университет. Прошерстит кабинет Фардина, лабораторию, как только получит разрешение на обыск в секретной секции. Есть надежда, что разрешение не дадут, но шансы исчезающе малы.
Только в лаборатории есть действительно опасная вещь — книга с зашифрованным посланием. Вчера он не успел ее ни спрятать, ни уничтожить. Харун видит в нем диссидента, а не шпиона. Будет ли он искать микроточку в книгах? Вряд ли. Скорее, литературу экстремистского содержания, листовки, вложенные между страниц научных книг.
Но нельзя исключать, что, попав к специалистам-контрразведчикам, вещи из кабинета все же осмотрят под определенным углом зрения.
«Нет, не стоит давать фору Харуну, — думал Фардин, сверля взглядом серый потолок камеры. — Иначе он до чего-нибудь докопается. Его имя звучит почти как Харон,