– Я же говорила вам, что это случится, – сказала она сквозь слезы.
– Да, говорила. Спасибо, что ты все равно позволила нам это сделать. Это помогло мне увидеть все своими глазами.
Сердцебиение Сиенны немного участилось, когда она встала, но все остальные физиологические показатели были в норме. В случае СПОТ обморок возможен из-за того, что мозг лишается поступления крови и кислорода при падении артериального давления. ЭЭГ (мозговые волны) резко замедляется во время обморока. Они не замедлились, когда Сиенна плюхнулась обратно на кровать, так что это был не обморок. Столь сильная реакция на попытку встать была связана с ожиданием, а не с патологическим процессом в организме девушки. В конечном счете это тоже было следствием отключения мозга из-за диссоциации, вызванной страхом. И такая реакция только усиливалась из-за привычки. Сиенна привыкла ожидать, что утром у нее будет кружиться голова, а потому остерегалась этого. Она связывала головокружение с низким артериальным давлением и считала, что если стоять, когда у нее кружится голова, это неизбежно приведет к обмороку. Таким образом, когда она попыталась встать, ожидания перегрузили ее нервную систему и пророчество исполнилось.
Становилось ясно, что многие медицинские жалобы Сиенны имели функциональную (психосоматическую), а не патологическую причину: тесты подтвердили функциональную основу приступов и ее неспособности стоять по утрам.
Нормальная полисомнография, которая противоречила субъективному восприятию качества сна, означала, что из-за повышенной бдительности к небольшим возбуждениям у Сиенны развилась чрезмерная озабоченность по поводу сна. Вполне логично, что эти проблемы связаны между собой. Они помогли поставить один исчерпывающий диагноз, вместо того чтобы говорить о множестве несвязанных заболеваний. Я опасалась, что, если должным образом не устранить склонность к развитию функциональных неврологических проблем и накоплению ярлыков болезней, состояние девушки может ухудшиться. Я видела многих людей, чья история началась как у Сиенны и у которых в конечном итоге развилась серьезная хроническая проблема со здоровьем.
Как только Сиенна почувствовала себя лучше, я обсудила с ней свое беспокойство по поводу того, что диагноз CПОТ не мог объяснить ту степень головокружения, которую она описала.
– Я всегда падаю в обморок, если пытаюсь встать утром, когда у меня низкое артериальное давление, – возразила Сиенна.
– Только вот это был не обморок, Сиенна. Для обморока артериальное давление должно упасть достаточно, чтобы лишить мозг притока крови и кислорода. Но я следила за всеми этими показателями, когда ты встала, и они были нормальными.
– Но у меня CПОТ, – сказала она.
– Возможно, но то, что только что случилось, произошло не из-за CПОТ.
Последовал долгий разговор о том, что она слишком внимательна к небольшим телесным изменениям. Я посоветовала, как это остановить: предложила ей постепенно тренировать свое тело, чтобы привыкнуть стоять по утрам, независимо от погоды или температуры в помещении. Она слушала рассеянно, время от времени издавая неубедительные звуки, означавшие согласие. У меня снова возникло ощущение, что она пришла ко мне по одной-единственной причине, и любая попытка затронуть другую тему воспринималась так, будто я лезу не в свое дело.
Она согласилась обратиться к психологу, который, как я обещала, постарается помочь ей разорвать порочный круг ее симптомов. Я почувствовала облегчение, когда к концу разговора она с радостью приняла диссоциацию как причину своих приступов и отказалась от убеждения, что страдает эпилепсией. Я надеялась, что психологи смогут научить ее иначе реагировать на телесные изменения.
После этого я некоторое время не видела Сиенну. Когда мы в следующий раз встретились в клинике, она опять приехала с родителями. Девушка с улыбкой на лице сказала, что чувствует себя намного лучше. Она прочитала еще кое-что о диссоциации, и диагноз обрел для нее смысл. Она поговорила со своими преподавателями об этой проблеме, и они уделяли ей дополнительное внимание, чтобы помочь наверстать упущенное в университете.
– Не могли бы вы предоставить мне письмо для университета, пожалуйста? – попросила она. – Мне нужно продлить срок сдачи курсовой работы.
– Конечно, у тебя был тяжелый год. Что я должна написать?
– Не могли бы вы сообщить им мой диагноз и объяснить, что мне нужна спокойная обстановка и что мне понадобятся отсрочки для выполнения заданий?
– Я могу указать, что недавно ты провела много времени в больнице и это прервало твою учебу, но ты действительно думаешь, что тебе нужно больше времени для будущих заданий? Я надеюсь, что работа, которую ты проводишь с психологами, избавит тебя от проблем с вниманием. И думаю, тебе следует ожидать, что ты вернешься к нормальной жизни и сможешь работать так же, как твои однокурсники.
Мои слова ее не обрадовали.
– Если вы просто дадите мне письмо, сообщающее, что я болела в этом году, я могу попросить у своего врача, который поставил диагноз «СПОТ», письмо на следующий год.
Я вспомнила, о чем подумала, когда она впервые рассказала мне свою историю, – что ей будет трудно, когда она выйдет в мир, который не станет подстраиваться под ее потребности.
– Может быть, этот курс просто тебе не подходит? – высказалась я осторожно. Мне не хотелось слишком прямо говорить, что, по моему мнению, она выходит за рамки своих возможностей.
Она так вовсе не считала.
– Я могла бы пройти этот курс без проблем, если бы у меня не было так много медицинских жалоб.
Я посмотрела на ее родителей, чтобы узнать, что они думают, но те ничего не сказали, поэтому я закрыла тему и быстро напечатала письмо, в котором просила университетского куратора помнить о ее болезни и о времени, которое она потеряла из-за госпитализации.
Уходя, они тепло поблагодарили меня. Я сделала именно то, чего они хотели. Я тщательно обследовала Сиенну, и, хотя поставленный мной диагноз отличался от того, что они ожидали, он все же был точным, и они ушли удовлетворенными. Сиенне становилось лучше, ее семья была счастлива – так почему же я чувствовала себя виноватой? Я, конечно, знала причину. Я сделала все, чего требовала от меня моя работа, я сделала то, что сделали бы мои коллеги, я следовала условностям, которые усвоила при обучении, но правда заключалась в том, что все эти условности приносили мне дискомфорт. Я знала, что утаила свое настоящее, гораздо более откровенное мнение. За 30 лет работы в западной медицине я научилась следовать тенденции называть любые состояния болезнями, но в глубине души я считала, что такой подход оказывает многим пациентам медвежью услугу. Если бы я была честнее с Сиенной, то сказала бы, что, по моему мнению, ее симптомы – свидетельство того, что ей все труднее справляться