Как-то Орочко пригласила наш курс к себе на дачу и попросила меня, между делом, натереть паркет. Ну, я натерла, конечно. Да так, что всяк входящий сразу падал. Потом взялась приводить в порядок грядки с гладиолусами. И вместе с сорняками, все цветы повыдёргивала. Анна Алексеевна так страдала! Я её успокоила: привезу вам из Ригу в сто раз лучше гладиолусы. И привезла огромный мешок клубней. Орочко снова расстроилась. Это ж на целый посёлок посадочного материала. Вешала у неё же шторы – навернулась с подоконника. Полезла протереть окно, полетела со стремянки. Говорю же: такая натура стрёмная. Но я ведь так всегда стараюсь. Слава Богу муж мой Боренька прекрасно и во всём меня понимает.
– Более четверти века вы работали со всеми актёрами театра на Таганке. Кто из партнёров остался для вас наиболее памятным?
– Всех помню, все в моём сердце. Когда начали репетировать с Володей Высоцким Янг Сунга из «Доброго человека» (его ввели в очередь с Колей Губенко) он даже в глаза мне не смотрел. Бледный такой был, весь зажатый. Как будто на казнь шел. Оно и понятно, хотелось ему не ударить в грязь лицом. И в целом его театральное оснащение было очень приличным. Но у нас же присутствовали свои особенности, которые не сразу и поймёшь. Вот и у нас с ним сразу не получалось. Я – к нему, а он всё – мимо, мимо… А Юрий Петрович ещё в училище нам твердил: когда общаетесь, вы как бы петелька и крючочек, петелька и крючочек. Я его аллегории сразу не поняла, а потом начала учиться вязать, и все встало на свои места. К слову, в свободное время шапочки мастерила коллегам. Володя удивлялся: «Зин! Ну, зачем это тебе?» Но когда пошли уже спектакли, его нерв душевно слился с моим. Мы очень славно работали. Практически всегда с овациями. Когда их почему-то не случалось, Володя поднимал тревогу, а я его успокаивала: «Ничего, Володенька, в следующий раз мы с тобой наверстаем!» Он потом и песню написал, упомянув там наши с Бортником имена. Нас Ваней он действительно как-то выделял. («Диалог у телевизора» – М.З.).
Нет, у меня, слава Богу, со всеми коллегами в театре складывались добрые отношения. В основном потому, что я принципиально не принимала никакого участия ни в каких закулисных играх. Одно время говорили, что я якобы с Аллой Демидовой соперничала. Вроде бы я у неё отбирала роли, а она у меня. Чушь какая-то. Мы были совершенно разноплановыми актрисами, этого не видеть могли только глупцы. Ну ты представляешь себе Аллу в роли Шен Те? Вот то же и оно. Вполне допускаю, что кому-то я не нравилась, кто-то ревновал меня к Любимову, который, чего греха таить, использовал меня всегда на полную катушку. Ну так и я всегда отдавала себя сцене до самого донышка. Одна из моих коллег как-то заметила: «Я дома так устаю, так устаю. Только когда прихожу в театр – отдыхаю». Я посмотрела тогда на неё, как на малахольную, больную на всю голову. Потому что сама в театре никогда не отдыхала, а только вкалывала, как ломовая лошадь. Любимов это понимал, как никто другой. И ему этой моей истовости хватало. Вне сцены у нас с ним никогда никаких заморочек не наблюдалось – исключительно служебными были отношения. Всякие иные обязательно, как шило из мешка, вылезали бы наружу. А у нас: актриса – режиссёр. У него – только кнут и пряник, у меня – преданность, послушание и творчество до изнеможения. Когда репетировали Катерину Ивановну в «Преступлении и наказании», я и без того «зараза худая» на шесть кило похудела. Муж Боренька мой любимый даже хотел меня в больничку свезти. В спектакле