Кочевые племена смогли удержаться на уровне племенной организации, не делая слишком большого шага к социальному расслоению, возникновению государственной монополии на насилие, появлению податного населения, его эксплуатации, концентрации в руках государства огромных ресурсов, направления их на масштабное строительство, возникновению сопутствующей религиозно-культурной среды.
Кочевники Евразии оказались в стороне от этих процессов в оседлых государствах. Они вмешивались в эти процессы, когда для этого были условия, но сохраняли в целом неизменной модель общественного и государственного устройства. Это продолжалось до тех пор, пока оседлые государства не вышли за пределы своих границ и не установили контроль над степными территориями. После этого немногие оставшиеся кочевые общества вошли в состав крупных государств и стали частью их общественной структуры со всеми вытекающими последствиями. На этом история кочевой государственности закончилась.
Безусловно, что у оседлых народов, в первую очередь Евразии, было весьма критическое отношение к кочевникам и оказываемому ими влиянию. Они воспринимали это как весьма негативный фактор, делая акцент на нападениях с целью грабежа. В свою очередь, у кочевников также было критическое отношение к оседлому населению. В основном это было связано с высокой степенью его зависимости, значительной эксплуатацией, которой оно подвергалось. Такое отношение часто способствовало чрезвычайно жёстким оценкам. Например, в Саудовской Аравии, где кочевые племена соседствовали с оазисами, «власть оседлого эмира существенно отличалась от власти кочевого шейха. Правителю в оазисе не противостояла военно-демократическая организация племени. Земледельцы с их ослабевшими родоплеменными связями находились в несравненно большей степени зависимости от своей знати, чем бедуины. Не удивительно поэтому, что аравийские летописцы называют жителей оазисов райя — подданные» [35]. Такая модель отношений в Саудовской Аравии XIX века между оседлыми оазисами и кочевыми племенами в какой-то мере была похожа на начальную стадию государственного строительства на Востоке, когда на месте прежних племён возникали первые города-государства. Понятно, что в централизованных оседлых государствах ситуация была совершенно другой, не говоря уже о современности.
Но пока кочевники обладали военным могуществом, связанным с кочевым образом жизни, с сохранением племенной структуры, включая ополчения племён, со свободным образом жизни, они использовали право силы для своего доминирования над оседлыми обществами там, где это было возможно. В приведённом выше случае с Саудовской Аравией это было доминирование кочевого племени над соседним оседлым племенем. В случае с крупными оседлыми сообществами и государствами это было доминирование группы кочевых племён. Потому что от последних требовалась концентрация усилий для достижения успеха. На этом этапе как раз и наступало время кочевого государства и его институтов.
В целом, кочевники в основном были свободными людьми с минимальным уровнем обязательств. Они традиционно стремились избегать любых форм организованного государственного насилия в свой адрес, в первую очередь налогообложения и любых других форм эксплуатации. У них была такая возможность, пока их степи не стали частью крупных оседлых государств. Хотя даже в составе оседлых государств положение кочевников иногда выгодно отличалось от податного земледельческого населения. Например, Пётр Хворостанский в начале XX века писал относительно положения казахов в Российской империи. «С самого начала подданства киргизы, по сравнению с другими народами, подвластными России, находились в более благоприятном положении по отношению к ним центрального правительства и местных властей. В то время как инородческое и русское население сибирских губерний и областей стоном стонало под давлением бюрократии от крупных до мелких представителей ея, — киргизский край, в силу кочевого образа жизни, пользовался большой дозой свободы и самоуправления» [36]. Очевидно, что бюрократия применяла всю свою мощь по отношению к полностью зависимым от неё слоям податного населения, там, где она не могла встретить сопротивления. Казахи-кочевники в составе Российской империи сохраняли большую степень свободы по сравнению с податным населением в связи с невозможностью установить эффективный бюрократический контроль над обширными степными пространствами. Когда же контроль стал возможным, когда в степи появилось большое количество укреплённых пунктов и поселений крестьян-переселенцев, кочевники постепенно теряли свой относительно свободный статус.
Очень образно о непростых отношениях между кочевниками и оседлыми жителями высказался Арнольд Тойнби: «Наиболее поразительными зафиксированными примерами кочевнического взрыва являются вторжения тюрков и монголов, имевшие место в тот период, который был, возможно, предпоследним засушливым периодом. Впечатляющий пример земледельческого вторжения представляет собой последующая экспансия России в восточном направлении. Оба эти движения анормальны, и каждый из них крайне неприятен для той стороны, в ущерб которой он происходит» [37]. Тойнби фактически говорит о вторжении на территорию конкурента.
Понятно, что таких историй было больше, чем только истории с тюрками или монголами. Россия также не была единственным оседлым земледельческим государством, которое совершило экспансию на степные территории. Одновременно с ней экспансию на запад, в степи Монголии, совершил ещё и Китай. Но очевидно, что каждое такое вторжение в обоих направлениях вело к глобальным изменениям, и это имело «неприятные» последствия для всех участников. Хотя «вторжение» оседлых государств в степи имело более необратимые последствия для кочевого образа жизни, потому что развитие любого оседлого общества вело к закреплению приобретённых навыков и территорий.
Фактически речь может идти о конкуренции, которая составляет суть мировой истории. В этом смысле отношения между земледельцами и кочевниками являлись одной из многих составляющих такой конкуренции. Кочевники в этой конкуренции в конечном итоге проиграли, под внешним давлением их образ жизни изменился. В Евразии многие из них стали составной частью оседлых государств, на них распространились существующие правила, включая отказ от кочевого хозяйства и племенной организации с их ополчениями, возникновение податного сословия и т.д. Историю же, как известно, пишут победители. В данном случае, с учётом многовековых весьма непростых отношений между кочевыми и оседлыми сообществами, завершение существования кочевого образа жизни, и в том числе государственности у кочевников, не могло не восприниматься в соответствующем духе.
Во многом поэтому история кочевников и оказалась, условно говоря, «вне истории». Например, по словам Савелия Фукса «в позднейших работах, относящихся уже к тому времени, когда казахская государственная организация была уничтожена царским правительством и практического интереса не представляла, предметом