В целом можно отметить, что ключевой особенностью существования кочевого общества была гибкость его организационной структуры. Кочевники легко переходили от племени к государству и обратно, существовало также много промежуточных форм организации. Одновременно выходцы из кочевых обществ играли большую роль в политической жизни оседлых государств, обладая необходимыми для этого навыками. В то же время данные навыки были связаны с племенным образом жизни, длительное сохранение которого было ещё одной важной особенностью кочевого общества.
По сути, именно это позволяло осуществлять переход от племени к государству и обратно в зависимости от внешних обстоятельств. Это то, что Анатолий Хазанов называл «движением по кругу». И это то, что дало основание Арнольду Тойнби назвать кочевников «обществом без истории». Потому что развитие оседлой государственности связано с движением от племени к государству и практически никогда обратно. С этой точки зрения племя — это социальная архаика. И тот факт, что племя остаётся неизменным принципом организации кочевого общества, даёт основания считать его находящимся на периферии общественного прогресса. В том числе это позволяет утверждать об отсутствии государственности у кочевников и в целом говорить о негативной роли, которую они сыграли в истории.
Но в то же время гибкость организации кочевых обществ на разных этапах развития выглядела более эффективной для них самих и более комфортной для её членов. В первом случае они могли использовать государственную организацию для лучшего обеспечения своих интересов, например, или для защиты от внешних угроз, или для организации собственных нападений. В то же время, в случае, если государственные структуры не могли обеспечить им их интересов, они могли от них отказаться и перейти на более удобный для них племенной уровень организации.
Во втором случае, в связи с тем что в кочевом обществе главную роль играло племенное ополчение, то его основу составляли лично свободные люди, которые многие поколения не сталкивались с каким-либо подавлением со стороны государства. Если вошедшие в разное время в состав оседлых государств потомки различных племён непременно пополняли ряды податного сословия, подвергавшегося усиленной эксплуатации, то кочевники сохраняли своё независимое положение.
Кочевники избегали государственного давления, но при этом сами всегда были готовы его применить. Государство по сути связано с достижением монополии на насилие. И все его институты, армия, полиция, тюрьмы, суды ориентированы на реализацию этого принципа. При этом кочевники обладали совершенным инструментом достижения такой монополии — военным могуществом, основанным на мощи конных племенных ополчений. Неизменность организации кочевых обществ на протяжении трёх тысячелетий говорит об эффективности такой тактики поведения.
В этой связи хотел бы отметить наблюдение упомянутого выше юриста Савелия Фукса. После долгих попыток найти основы государственности у казахов согласно известной ему общепринятой модели он пришёл к очень любопытному выводу. «Рассмотрение казахского государства следует начинать характеристикой «рода», как своеобразной ячейки государства, как низшего и вместе с тем основного звена всей казахской государственности. Основного потому, что государственная власть над родами в Казахстане обычно крайне слаба, а порой и вовсе отсутствует. Даже в периоды, о которых принято говорить как о периодах наивысшего расцвета и могущества казахского государства, центральная власть являет собой надстройку, лишённую устойчивости и развитого аппарата принуждения. Центральную власть нельзя здесь поэтому рассматривать как основной рычаг государственного механизма. Значение казахского «рода» как главного звена казахской государственности вытекает из того, что решающие отношения эксплуатации и классовой борьбы складывались внутри рода» [33]. Если опять же не акцентировать внимание на тезисе о классовой борьбе, то данное мнение отражает логику мысли юриста, который хорошо понимает особенности работы государственного механизма. И он пришёл к вполне логичному предположению, что государство, в данном случае у казахов, начинается с рода или племени.
Потому что главная особенность государственного строительства — установление монополии на насилие, обеспечивается именно в рамках рода. Неизменность рода-племени, его устойчивость в отличие от оседлых обществ на протяжении всей истории кочевых сообществ позволяет рассматривать его как основу государственного механизма. Пока были востребованы племенные ополчения, государство могло легко формироваться, а затем распадаться до тех пор, пока не появлялись новые задачи. Племенные ополчения были эффективным способом обеспечения государственной монополии на насилие, но только не внутри степных пространств, где было много других подобных ополчений. Лучше всего они использовались при внешней экспансии. То есть кочевые государства были направлены на эксплуатацию на временной или регулярной основе тех территорий, где это было возможно. В случае если это было невозможно, то они слабели или распадались по границам племён.
Кочевые племена в обычных условиях не испытывали потребности в слишком сложных государственных структурах, которые были бы ориентированы на их же эксплуатацию. В то же время у тех, кто претендовал на право такой эксплуатации, чаще всего не было достаточно сил, чтобы принудить их к этому. Поэтому государственные институты в кочевом обществе были представлены в минимально необходимом масштабе. При этом в случае необходимости, будь то для защиты или для нападения, они быстро возникали. Фактически в кочевых государствах не было достаточного аппарата для осуществления государственного насилия, но при этом была соответствующая функция, которая могла бы быть востребована в случае возникновения такой необходимости.
Соответственно, не стоит искать аналогий при сравнении кочевых государств с различными видами оседлой государственности. Их развитие происходило параллельно друг от друга. Оседлые общества в своём развитии накапливали перемены в организации, а кочевые общества в целом оставались организационно неизменными. Соответственно поэтому они легко могли переходить от уровня сложноорганизованных империй до племён и обратно в зависимости от условий. А условия в основном задавались внешней средой.
Собственно, это в какой-то мере соответствует приведённому выше суждению Тойнби о том, что у кочевников «не было истории», хотя в то же время и противоречит ему. Просто у них была другая, параллельная история, вернее, параллельная система организации. При этом они естественно пересекались в пространстве и длительное время в истории оказывали взаимное влияние друг на друга. По мнению Барфильда, «кочевники не заимствуют государства; скорее они должны развивать свою собственную, специфическую форму государственной