С точки зрения исторической политики в данный конкретный момент времени такая ситуация вполне объяснима. Более того, она дополняется дискуссиями по этому поводу в общественном мнении двух стран, где основная суть вопроса как раз и связана с наличием или отсутствием государственности у казахов до присоединения к России. Естественно, что это не теоретический вопрос, он носит вполне практический характер.
Потому что если государственности не было, следовательно, присоединение к России не связано с его ликвидацией. Поэтому все последующие действия по отношению к казахскому населению в составе Российской империи, включая национально-государственное строительство в годы СССР, это последовательные шаги по его модернизации. А это поддерживает главную версию политики Российской империи в отношении зависимых территорий, связанную с её цивилизаторской миссией.
Если же согласиться, что у казахов была государственность до их присоединения к России, тогда речь идёт о восстановлении прежней государственности. Очевидно, что это не отменяет в целом той модернизации жизни казахского общества и других азиатских сообществ, произошедшей во время нахождения в составе Российской империи. Но позволяет ставить вопросы о характере такой модернизации, отличиях от других похожих моделей и в том числе о цене её проведения. В истории государства все произведённые изменения, будь они проведены самостоятельно или под внешним управлением, — это эпизоды его истории. Ни от чего не надо отказываться, всё необходимо изучать, учитывать в текущей политике, но не абсолютизировать их значение. Потому что первичным является государство, а каждый эпизод — это кирпич в его фундамент.
Взаимодействие между Казахстаном и Россией при всей его несомненной исторической глубине в то же время являлось более частным аспектом общей проблемы взаимных связей кочевых и оседлых народов. Очевидно, что отношения между земледельцами и кочевниками были не самыми простыми в истории. Но при этом на протяжении долгого времени, по крайней мере, в Центральной Евразии, они составляли основное содержание исторического процесса. Казахи наряду с другими кочевыми народами представляли огромный мир кочевников Евразии. Россия была одной из великих евразийских земледельческих империй. Когда казахи и Россия встретились в первой половине XVIII века и начали активно взаимодействовать друг с другом, эпоха кочевых народов в степной Евразии заканчивалась. Казахи были среди немногих кочевых народов, кто сохранил свою идентичность. В то время как Россия наряду с Китаем вышла в приграничные с ними степи и тем самым завершила историю кочевой государственности.
Тем не менее по-прежнему остаётся актуальным вопрос о роли кочевников в истории, о том, какое именно место кочевые сообщества занимают в истории человеческого общества в целом. В связи с этим очень показательно весьма образное определение Арнольда Тойнби: «Несмотря на случавшиеся время от времени вторжения на поле исторических событий, кочевники, по сути, являются обществом без истории. Некогда выведенная на свою годовую орбиту, кочевническая орда после этого вращается по ней и может продолжать вращение вечно, если никакая внешняя сила, против которой кочевники окажутся беззащитными, не приведёт в конце концов передвижение орды к остановке, а её жизнь к концу. Этой силой является давление оседлых цивилизаций» [15].
Очевидно, что данное Тойнби определение кочевников как «общества без истории» выглядит как их противопоставление оседлому обществу, у которого, по мнению данного автора, такая история, соответственно, существует. Но для нас здесь интересно, что Тойнби фактически рассматривает кочевые общества вне обычного процесса исторического развития, который, по его мнению, связан только с оседлыми обществами. Несомненно, это вызвано тем, что Тойнби не может поместить кочевые общества в свою модель цивилизационного развития. Поэтому он просто выводит кочевников за скобки уравнения, в которые он не может их включить.
Вопрос здесь в том, что оседлые общества меняются и эти изменения носят последовательный характер, они затрагивают социальную структуру, принципы организации экономики и государственное устройство. В то время как кочевники в основном находятся на самостоятельной орбите, вне процесса тех перемен, которые типичны для оседлых обществ. Поэтому их появление на исторической сцене оседлых обществ является эпизодическим. Обычно это происходит в тот момент, когда кочевники в состоянии оказывать силовое давление на своих оседлых соседей.
Тойнби называет это «вторжением», и это во многом отражает эмоциональное негативное восприятие представителя оседлого общества того влияния, которое кочевники оказывают на ход мировой истории. Потому что если с этой точки зрения посмотреть на привносимые кочевниками изменения (вторжения по Тойнби), то они во многих случаях воспринимаются как нарушение последовательного характера развития оседлых обществ. Например, могут отбросить их назад, помешать достигнуть тех или иных результатов. В частности, такая позиция типична для российской истории, где вторжение со стороны Монгольской империи в XIII веке часто рассматривалось, как причина некоторой отсталости России от Европы. То есть с указанной точки зрения Тойнби и других исследователей из числа представителей оседлых обществ «вторжение» кочевников выглядит как вмешательство в их развитие, а значит, и в общественный прогресс. Тем самым это нарушает стройность как универсальной теории того же Тойнби, так и любой другой теории, которая должна объяснить общую логику развития. Поэтому так трудно поместить вопрос о кочевниках в контекст мировой истории.
И это, наверное, стратегически самый важный вопрос: какое место занимает кочевое общество в глобальном историческом процессе, можно ли считать его развитие параллельным развитию оседлых обществ? Если рассуждать по модели Тойнби, то вопрос можно поставить следующим образом: является ли оно своего рода боковой ветвью по отношению к оседлым цивилизациям, где, собственно, и происходит основное развитие человечества? Соответственно, отсюда вытекает и тактический вопрос о наличии в кочевых обществах элементов, типичных для оседлых обществ, а значит, и для развития цивилизации по Тойнби. Среди них находится и вопрос о наличии или отсутствии государственности у кочевых народов.
В таком контексте государственность у кочевых народов неизбежно рассматривается через призму взглядов представителей оседлых обществ. Следовательно, любые рассматриваемые примеры истории тех или иных кочевых обществ соотносятся с уже существующими моделями, типичными для оседлого общества. Очевидно, что при таком сравнении очень сложно найти общие элементы конструкции. Поэтому те из представителей оседлых цивилизаций, кто настроен критически по отношению к кочевникам, отрицают наличие у них государственности. В то время как те, кто, напротив, настроен по отношению к ним лояльно, ищут в кочевых обществах те особенности, которые соответствуют общим представлениям о государственности оседлых земледельческих народов.
В то же время стоит отметить, что, с одной стороны, участие кочевников в истории было слишком заметным, чтобы его полностью игнорировать. Достаточно вспомнить о масштабных