Естественно, что в такой ситуации представители оседлых обществ не могут найти в кочевом обществе привычных для них признаков государственности. В этой связи очень показательно мнение юриста Савелия Фукса, который во времена СССР изучал государственность у казахов. «В низшем звене государственной организации, то есть в кочевой общине сородичей, отсутствует государственный аппарат, отделённый от народа, отсутствуют те особые отряды вооружённых людей, специальной задачей которых является государственное принуждение. Отсутствуют и «вещественные придатки» такого аппарата в виде тюрем и проч. Казахские ханы и султаны, как правило, непосредственно не имеют такого аппарата государственного принуждения (гвардии, армии и полиции), который был бы достаточен для поддержания классового порядка и покорности своих вассалов» [22]. Очевидно, что все эти признаки типичны именно для оседлых государств. Если не обращать внимания на слова о классовом порядке, которые являлись отражением господствующей в СССР идеологии, очень показательно, что Савелий Фукс сделал акцент на аппарате, связанном с насилием. По сути, именно достижение монополии на насилие является ключевым условием раннего государственного строительства в оседлых обществах.
В качестве примера можно привести ещё одно мнение советского историка Тлеукажы Шоинбаева. «В Казахстане, до присоединения к России, существовали лишь зачаточные формы государственности. Для возникновения развитого централизованного государства ещё не было объективных экономических и социальных предпосылок. Государственность в Казахстане как надстроечное образование пришло на смену родоплеменной организации. К моменту присоединения к России её следует охарактеризовать, как неразвитую, переходную форму государственности. Не было в казахском обществе сложившихся органов публичной власти со всеми её материальными атрибутами — армией, полицией, тюрьмой, не было государственного суда, действовавшего на основе юридического права, споры разбирались на основе обычного права, не было постоянных налогов» [23]. В данном случае отсутствие институтов, типичных для оседлого государства, рассматривается, как признак неразвитости государственности у казахов, которая, по мнению данного историка, существовала, но в «зачаточном» виде.
Уже после распада СССР похожую точку зрения высказывал российский историк Владимир Моисеев: «Кочевое общество вследствие низкого уровня развития производительных сил и культуры, без внешних толчков или завоеваний более развитых в экономическом и культурном отношении народов самостоятельно не способно создать устойчивую государственность. Сегодня, кажется, уже не подлежит сомнению тезис об отсутствии частной собственности на землю у кочевников, в том числе у казахов, а следовательно, и о феодализме у кочевых народов. Казахские ханы фактически являлись военачальниками и вождями, а не правителями государственных образований. Казахское ханство название совершенно условное. Накануне и в начальный период присоединения к России это «ханство» представляло собой рыхлый союз родоплеменных образований, неспособный, вследствие самой внутренней природы кочевого хозяйства к саморазвитию и созданию государства» [24].
Отсутствие привычных форм бюрократии и механизмов осуществления её власти служит для представителей оседлых обществ достаточной причиной отрицать наличие государственности у кочевых народов. Но можно ли в связи с этим утверждать об отсутствии государственности у кочевников в целом. Например, несомненно, что кочевые империи являлись государствами, у них существовала сложная иерархия отношений зависимости, в том числе и бюрократический аппарат управления там, где в этом была потребность. В первую очередь это имело отношение к завоёванным оседлым территориям. Но одновременно имперская бюрократия стремилась распространить общие принципы управления и на собственно кочевников, как это было в Монгольской империи.
Но после падения кочевых империй бюрократия теряла своё прежнее значение. В частности, очень показательна ситуация с падением монгольской империи Юань в Китае. После поражения многие её представители отступили из Китая в Монголию. В результате бывшие имперские чиновники постепенно трансформировались в племенную элиту. Борис Владимирцов в связи с этим писал, что «по-видимому хаган и другие большие князья не могли удовольствоваться одними съездами своих родичей-вассалов; им пришлось озаботиться созданием какого-либо органа, который хотя бы в слабой мере, мог походить на центральное правительство. Былые чинсанги и другие сановники, тайши и т.д. в начале после юаньской эпохи сами очень скоро превратились в феодальных владельцев [25], и правительства, как такого, по-видимому, у монголов не было вовсе» [26]. Очевидно, что в степях Монголии, при отсутствии соответствующего аппарата принуждения, невозможно поддерживать существование прежней имперской бюрократии. В результате бывшие чиновники тем или иным способом вынуждены были интегрироваться в племенные структуры.
Безусловно, определённый набор средств и методов обеспечения власти в степи и сбора средств в её пользу всё же присутствовал. Но это всегда было связано с большими организационными сложностями. Механизм обеспечения власти больше использовал традиционное влияние, чем методы принуждения. Однако любая кочевая власть не имела таких ресурсов, какие были в распоряжении любого оседлого централизованного государства. Её влияние опиралось на военную силу, которая полностью зависела от поддержки племён и родов. Естественно, что эту силу проще было организовать и направить вовне, чем внутрь против таких же кочевников.
То есть кочевники обладали эффективными инструментами осуществления государственного насилия, но не имели возможности установить постоянную монополию на насилие внутри кочевого общества. Характерно в этой связи мнение Николая Крадина. «Извне они (степные империи. — Прим. авт.) выглядели как деспотические общества-завоеватели, уподобленные государствам, ибо созданы были для изъятия прибавочного продукта вне Степи. Но изнутри «кочевые империи» оставались основанными на племенных связях, без установления налогообложения и эксплуатации скотоводов. Сила власти правителя степного общества, как правило, базировалась не на возможности применить легитимное насилие, а на его умении организовывать военные походы и перераспределять доходы от торговли, дани и набегов на соседние страны» [27].
Конечно, внутри кочевых обществ существовала иерархия отношений, которая способствовала в том числе и появлению определённого неравенства. Но иерархия отношений не приобретала безусловного характера и не трансформировалась в систему принуждения верхних слоёв общества по отношению к податному сословию. Характерно в связи с этим мнение Нурболата Масанова. «По-видимому, на всех этажах социальной стратификации кочевого общества находились лица, которые посредством исполнения регламентарско-регулирующих функций присваивали некую часть произведённого продукта. Но поскольку основной частью номадного общества являлась община, то именно она абсорбировала решение большинства общественно значимых вопросов. При этом следует помнить, что принципы геронтологического родства в сочетании с геронтократической ориентацией идеологических постулатов и социально-экономической дифференциацией общества существенно ограничивали сферу влияния внеэкономических способов решения спорных вопросов» [28].
В то же время при непосредственном