— Спасибо… Мне реально легче стало, — благодарю его за терапию.
— Все для тебя, братишка.
— О, думала, ты больше так меня не назовешь никогда! — удивляюсь, услышав свое старинное прозвище, которым Потапов в последние дни меня не балует.
— Да как-то… — усмехается Макс, — больше язык не поворачивается, если честно.
— Как грустно. Меня так только ты один называл.
— У меня для тебя столько еще слов найдется, Мань, — обещает, претендуя на максимальную серьезность.
Задерживает зрительный контакт, оживляя в моей душе все, что я уже от него и не прячу.
— Матерных, полагаю? — все же теряюсь под долгим внимательным взглядом.
— Ну а как с тобой без матерных? — шутит и, встряхнув головой, подрывается с дивана. — Всё, правда пора.
В клубе, пока есть время, я снова разыгрываюсь.
Уже непосредственно за кулисами, слушая приветственную речь ведущей — местного библиотекаря и тамады, в ожидании, что меня объявят, играю на «немой» клавиатуре, а потом замираю.
— Сегодня для вас сыграет внучка нашей односельчанки, — отбивают в микрофон, — которая много лет руководила сельской библиотекой, Валентины Ивановны Максимовой — Мария Максимова! Встречайте!
22
Выход на сцену — самая короткая и самая острая фаза эстрадного волнения.
Для нее у меня есть особая церемония.
Первое — не смотреть в зал.
А дальше на автомате. Постановка инструмента. Ремни поправить в привычных местах. Вдох. Выдох. Контролирую мышечный тонус, дыхание, мимику. Правой ладонью веду по ткани брюк, чтобы избавиться от влаги.
Небольшая пауза, чтобы почувствовать атмосферу зала.
Глубокий вдох.
Начинаю с, пожалуй, самой сказочной новогодней классики: Танца Феи Драже из балета «Щелкунчик».
Акустика зала оставляет желать лучшего, однако гениальная мелодия Петра Ильича Чайковского нивелирует все огрехи звучания.
И вот тогда я мимоходом смотрю в зрительный зал. Не знаю, сколько человек слушают меня. Всё сливается перед глазами. Но я чувствую, что где-то там сидит Максим, и это придает мне уверенности.
Едва стихают последние ноты, и по залу прокатываются овации.
Небольшая передышка, чтобы руки вытереть. Иду дальше.
Моя программа нигде не заявлена, и по кивку моей головы ведущая объявляет название следующей пьесы.
«Рондо-Каприччиозо» Мендельсона.
Первая часть рондо очень певучая и лиричная, а во второй приходится умножить количество пальцев правой руки на два — такая она виртуозная.
И когда в завершение вместе с аплодисментами доносится «Браво», я улыбаюсь, потому что, разумеется, узнаю голос Макса.
Скарлатти играю с небольшими остановками: сонаты «Ми-Фа-Ля-мажор».
Затем «Libertango» и «Oblivion» Астора Пьяццоллы, которого очень почитает моя мама. Заканчиваю программу невероятно вдохновенным и красивым «Вальсом для аккордеона» Микаэла Таривердиева.
За кулисы провожают меня так тепло и душевно, что даже не хочется уходить. Однако мое время на сцене подошло к концу.
В постконцертном состоянии привычно оглушает. Я плохо концентрируюсь, лица перед собой вижу расплывчато. Мне что-то говорят, благодарят, кажется, зовут на чаепитие. Собравшись с мыслями, вежливо отказываюсь. Щеки горят, а вечно холодные ладони необычайно горячими ощущаются.
Мне надо на воздух!
Находясь в эйфории и легкой прострации сама не понимаю, как оказываюсь в машине Потапова. Он мне, кажется, что-то говорил, пока помогал надеть верхнюю одежду в фойе, но я лишь улыбалась в ответ, как блаженная.
Теперь же, глотнув морозного воздуха, я понемногу прихожу в себя, и тело, получив многократную дозу кайфа, ощутимо расслабляется.
— Мы едем или что? — в какой-то момент обращаю внимание на то, что Потапов не спешит везти нас домой.
— Ты торопишься куда-то?
— Нет… Вообще… Никуда, — роняю, едва дыша.
— Мань, я до сих пор весь в мурашках, — сообщает он трогательно. — Ты меня в очередной раз на лопатки своим выступлением положила.
— Да ладно тебе, — судорожно вздыхаю и снова хмелею от его искренности.
— Не ладно. Ты была великолепна. Горжусь, что знаком с тобой, Мария Анатольевна.
— Ну да… Теперь можешь всем рассказывать, что был на концерте в предместье Парижа, — смеюсь сквозь громкое отрывистое дыхание.
И всю мою одухотворенную субстанцию так лихо перетряхивает под одеждой, что даже Максим замечает:
— Дрожишь вся, француженка.
После болезни, непривычной нагрузки и волнения я такая мокрая, что подклад пиджака к спине липнет. И только Максим собирается заключить меня в объятия, как в правом кармане дубленки телефон пиликать начинает.
За неделю, что мы провели без связи, я и отвыкла от этого звука.
Выпрямляюсь, достаю мобильный. Номер незнакомый. Смахиваю значок.
— Да?
— Здравствуйте, я по поводу объявления. Аккордеон еще продаете?
Максим в этот момент переключает передачу, плавно стартует, выруливая на дорогу, и слова незнакомца тонут в урчании двигателя.
— Здравствуйте. Уже нет, — отбиваю и сразу сбрасываю.
— Все в порядке? — Максим превосходно чувствует мое напряжение.
— Да, — часто-часто киваю.
Тогда он, удовлетворившись ответом, к другой теме переходит:
— Слушай, Мань, мама с отцом нас в гости позвали. Давай завтра в город вернемся? Все-таки Рождество. И твои обрадуются, если заедем.
— Да, конечно… — снова киваю, не успев, как следует, обдумать предложение Максима.
Вся суть которого доходит спустя минуту.
— Что ты замолчала? — Макс комментирует мой пришибленный вид.
— Да нет…
— Мань?
— А ты не торопишься с родителями?
Как и со всем остальным.
— Да мы просто в гости, Мань. Мои же тебя давно знают. Твои знают меня. Что такого? — Потапов натурально недоумевает.
— Да нет, — повторяю на автопилоте. Нормального ответа у меня не находится. — Ничего.
Вскоре мы подъезжаем к дому, где я скрываюсь в спальне, чтобы переодеться в леггинсы и свитер. Максим тем временем разжигает огонь в остывшей печи. И пока я настраиваюсь на разговор с ним, успеваю сгрызть себе пару ногтей.
— Слушай, мы с папой вчера говорили… — начинаю несмело. — Он всерьез настроен купить мне квартиру. Он столько лет работал… Ведь его непутевая дочь ни на что не способна.
Горько усмехнувшись, усаживаюсь в кресло, избегая смотреть на Потапова, следящего за тем, как разгорается пламя.
— Это не так, перестань себя недооценивать, — он качает головой, прикрывая дверцу печи, и поднимается. — Но чем тебя моя квартира не устраивает?
— Она меня не не устраивает… Просто… — тяну растерянно.
— Ты во мне сомневаешься, я не пойму? — Максим встает у меня над душой, скрестив на груди руки с закатанными рукавами рубашки.
— Дело не в тебе…
— А-а… Дело в тебе, да? Ты нахрена этот баян достала, Мань? — жестит голосом. — Скажи, как есть? Что я не так делаю?
— Максим… Я… — издаю то ли вздох, то ли стон и провозглашаю: — Да ты — всё! Ты красив, умен, успешен, обходителен, ты ласковый, но очень страстный. Ты… и мой лучший друг, и потрясающий любовник. Ты такой