Я киваю.
— Да… Только вот Дина думает, что вы этого не совершали.
— Как это не совершал? — недоверчиво бормочет Арсеньев.
Я знаю, что лезу не в свое дело и съезжаю с темы, сказав:
— Спросите об этом сына.
И, пожалуй, только сейчас в полной мере осознаю, что значит выражение “стоять друг за друга горой”. Костя не сказал Дине всей правды. Ради отца или ради самой сестры он не стал портить ее детские воспоминания о нем. И я его очень хорошо понимаю. Мне бы тоже не хотелось, чтобы Марк узнал всю правду о нашей матери.
— Ещё по одной? — на этот раз предлагает сам Арсеньев.
Я протягиваю ему пачку и даю прикурить. Мне больше не хочется. После вчерашнего мой бедный желудок итак на измене.
— Ну а ты, Тимофей, кто по жизни будешь? — интересуется Динин отец.
Я пожимаю плечами.
— Не знаю. Просто человек.
— Ну это понятно. Я имею в виду — студент или трудящийся?
— Я служить скоро. На флот.
— Салага значит, — хмыкает Арсеньев. — А скажи-ка, матросик, откуда у тебя деньжища такие?
— Не ваше дело, — огрызаюсь я.
В конце концов, мне-то он не отец.
— Не мое дело… — мужчина обводит взглядом двор. — А где оно теперь… мое дело… Раньше вот тут каждый гвоздь был — мое дело.
— Знаете, то, что я вашему сыну помог, так он вернет все. Мы и договор составили, так что никакой благотворительности с моей стороны. Зря вы Дину обидели, она уезжать собирается.
— Тебя забыл спросить, как мне со своей дочерью разговаривать. Ты ей кто такой? Хахаль? Так хахалей может быть много, а отец один, — ощетинивается Арсеньев.
От его циничного замечания меня коробит. Еле сдерживаюсь, чтобы не брякнуть что-то хлесткое в ответ.
— Вообще-то, я ее замуж звал, она сама не хочет.
— Как это не хочет? — скептически интересуется мужчина.
— Говорит, рано нам.
— А ноги перед тобой раздвигать — не рано?
— Я люблю ее и в обиду не дам, даже вам. Поэтому выбирайте выражения, ладно? — твердо говорю ему.
Он усмехается, но не зло, скорее, снисходительно.
— Любишь… значит.
Я оглядываюсь, услышав, что сюда кто-то идет. Из-за дома показываются оба сына Арсеньева.
— Все нормально? — натянуто интересуется Костя, с опаской посматривая на нас.
— Да, — я киваю.
— Ну и рожа у тебя, — ухмыляется Ян.
А у самого лицо опухшее и заспанное, на щеке след от подушки.
— На себя посмотри, — прыскаю я.
Вытащив руки из карманов, Ян становится серьезным и переводит взгляд на отца, который стоит позади меня.
Я отхожу в сторону.
— Здорова, бать, — Ян подходит к нему ближе.
Арсеньев-старший смотрит сыну на ноги.
— Что за бурки на тебе? — спрашивает он.
— Это угги, бать, — объясняет тот, приподнимая ногу.
— Срань какая-то, — хмыкает мужчина.
Все трое смеются, и я начинаю чувствовать себя лишним. И, оставив на пилораме пачку и зажигалку, собираюсь вернуться в дом.
— Тимофей, обожди! — меня окликает Арсеньев-старший. Я оглядываюсь. — Александром Алексеевичем меня зовут, — с этими словами он приближается и протягивает мне ладонь. — И ты зови.
— Очень… приятно, — удивленный внезапной переменой в его настроении, я пожимаю руку.
— Вижу я, как тебе приятно, — ухмыляется он. — Покурите тут пока, — обращается к сыновьям. — Пойду я, — кивает вперед. — Спрошу, пойдет она с нами к матери.
Когда Александр Алексеевич уходит, мы остаемся втроем. Парни курят, как завещал им отец.
— А ты молодец, не испугался, — хвалит меня Костя.
— Пуганый уже.
— Жесткий у нас батя? — подкалывает Ян.
— Да я как не приеду, так огребаю. У меня что, на лице написано, что я жук какой-то? — спрашиваю парней.
— На лице у тебя, как раз, ничего и не написано, — отвечает Костя.
— А вот у этого написано, что он шулер, — дергаю подбородком в сторону Яна, вспоминая вчерашние развлечения.
— Ой, не гони! — возражает тот. — Если бы не Костян, профакал бы ты свою тачилу.
— Больше я с тобой не пью, — предупреждаю его.
— Куда ты денешься?
— Хорош до него докапываться, — отрезает Костя.
— Да ладно тебе. Угарно же, — насмешливо тянет Ян.
— Хорош, я сказал, — повторяет его брат более настойчиво. — Твоей сестре будет неприятно. И деньги, которые вчера у него выиграл, верни.
Ян дергает губами, но брату не перечит, и вся его бравада моментально улетучивается. Вид у него пристыженный.
— Все нормально. Что я, телка, меня защищать. И деньги оставь. Игра есть игра, — говорю я.
До самого вечера я не показываю носа из Дининой комнаты, смотрю видосы про кругосветку, даже поспать успеваю, лишь бы не болтаться под ногами у семейства Арсеньевых после того, как они вернулись с кладбища.
— Слушай, может, я поеду? — вскакиваю с кровати, когда в комнату заходит Дина.
— Куда? — она хмурится, вытирая полотенцем мокрые руки.
— Домой. А завтра за тобой вернусь. Вы тут посидите сами. Что я буду мешаться? — объясняю ей свое решение.
— Даже не вздумай! Если ты уедешь, я тоже уеду! — возмущается Дина.
— Ну ладно, ладно, — успокаиваю ее. — Я же просто предложил. Вы с отцом поговорили?
Дина подходит ко мне и садится рядом.
— Можно и так сказать. Папа у нас не очень разговорчивый. Но он попросил прощения. Если бы не ты, я бы точно уехала, — она тянется ко мне и целует в щеку. — Спасибо.
— Да ладно тебе, — усмехаюсь я.
— Нет, не ладно, — Дина обвивает рукой мою шею. — Ты. Мой. Близкий. Человек, — отрезая по слову, она смотрит мне в глаза. — Я хочу, чтобы ты в этом не сомневался.
— Вот как. А есть что-то, что прилагается к этому громкому титулу?
— Есть, — она берет мое лицо в ладони.
И дарит мне поцелуй, такой сладкий и многообещающий, что я даже забываю, где нахожусь.
— Эй, Тимберлейк, харе сосаться с моей сестрой, в баню пошли, — нас обоих возвращают с небес на землю.
Мы поворачиваем головы и смотрит на Яна. Он стоит с красным лицом, весь потный, в полотенце и войлочной буденовке с красной звездой.
— В баню? — хлопаю глазами.
— В баню, в баню. По вашему — в сауну, — подкалывает Ян. — Сначала мальчики, потом девочки.
— А, может, я лучше с девочками? Дин? — с надеждой смотрю на свою девушку.
Дина таращит