– Мне было больно, – повторил Петр. – Я не хочу здесь больше оставаться.
– В смысле? – не понял я. – Куда ты пойдешь?
– Куда-нибудь, – Петр продолжал изучать воду.
– А как же мы? – я продолжал тупить. – Как мы будем без бога?
«Без вина, хлеба и зрелищ», – подумал я.
Петр иногда устраивал представления для нас вроде хождения по воде.
– Теперь ты будешь богом, – ответил Петр.
– Я?! Я не хочу! – мысли во мне спутались от желания и нежелания стать всемогущим.
Кто-то во мне заскулил от нетерпения и потребовал согласиться, этот кто-то рвался до власти, его опьяняла идея стать богом. Но я, обычный я замер от испуга.
– Но тебе придется, – Петр, наконец-то, повернулся ко мне и скинул капюшон; я отшатнулся.
Его лицо стало прекрасным. Кожа, усеянная многочисленными подростковыми прыщами, очистилась. Волосы, висевшие засаленными прядями вдоль лица и придававшие Петру неряшливый вид, теперь струились золотистыми локонами до плеч. А в глазах появился свет, будто внутри Петра поселилась звезда. А потом Петр, раз, провернул один из своих фокусов и исчез, мне пришлось возвращаться домой.
Вечером заявился Марек с компанией, я вышел к ним поговорить.
– Мальчишки сказали: ты теперь бог, – Марек впился взглядом в мое лицо.
Я скис: ну и вляпался. Как эти вездесущие мелкие твари узнали?
– Врут, – неубедительно сказал я.
– А мы проверим, – Марек пихнул пластиковую бутылку с водой. – Преврати ее в вино.
Я с тоской посмотрел на воду. Что бы не произошло, Марек выместит неудачу на мне.
– Вода, превращайся в вино, – для видимости я сделал пассы руками.
Жидкость окрасилась в желтый цвет.
– Что-то странное, – Марек открыл бутылку и осторожно отхлебнул. – Тьфу! Это же моча, – он тут же выплюнул ее.
Меня разобрал смех: так Мареку и надо! Но я сдерживался изо всех сил, как и остальные.
– Ты это нарочно?! – глаза Марека сузились, и он ударил меня под дых.
Слезы брызнули помимо воли.
– Откуда я знаю?! – заорал я. – Может, это Петр подстроил!
– Мне кажется, ты. Вы же с ним братья, вряд ли он стал подставлять тебя, – Марек был слишком спокоен, и мне сделалось страшно.
– Они оба уроды, – поддакнул кто-то из компании.
– Сейчас проверим, – в голосе Марека я услышал угрозу, и сердце противно заныло.
– Эй, подожди, – я попытался придать голосу убедительность. – Если я и стал богом, мне многому надо научиться. Я же не могу сразу творить чудеса.
– А придется, – Марек, не зная, повторил слова Петра и снова ударил меня – в лицо.
Из носа закапала кровь. Я смотрел, как на рубашке остаются красные следы.
– Убьем тебя и посмотрим, как ты воскреснешь. Может, получится лучше, чем у твоего придурковатого братца?
Они схватили и поволокли меня на площадь. Я вырывался, вопил, умолял, но все зря – никто не помог. Марек и компания бросили меня возле памятника лысому мужику – подобные украшали центральные площади всех городов.
– Говорят, он стал богом! – прокричал Марек и повернулся ко мне: – Если ты бог, так сотвори чудо. Сейчас!
Народ молча собирался. Все смотрели на меня и молчали. Я чувствовал в себе огромную пустоту, она поглощала меня. Ноги начали трястись, я пытался сдержать их, но ничего не получалось.
– Та-ак, – Марек обвел взглядом собравшихся. – Приступим. Кто хочет первым бросить камень?
Вперед вышла Лиза. Мне она нравилась с семи лет, как мы оказались в одном классе. Я не знал, как подступиться к ней, и лишь мечтал о том дне, когда она ответит взаимностью. Лизин взгляд равнодушно скользнул по мне, а потом плечо пронзила острая боль: Лиза кинула камень.
Как ни странно, это привело меня в чувство: я вырвался и бросился бежать, но мне подставил подножку кто-то из взрослых. Потом я помнил только удары ногами и кулаками.
Я попытался открыть глаза, но что-то случилось с веками, и они сделались неподъемными. Губы огрубели, так что я их почти не чувствовал. Нос дышал через раз. Я задержал дыхание и удивился: воздух мне больше не требовался. В голове гудело, сквозь монотонный шум прорывались звуки.
– Ставлю, что оживет через пять дней.
– Я думаю, позже.
– А может, он и не врал. Так что мы, выходит, убили его.
– А что это с небом?!
Чей-то удивленный возглас заставил меня открыть глаза. Темно-синее вечернее небо наливалось красным: так зреет кровоподтек от удара.
– Это к морозам, – заверил какой-то мужчина.
Кровь расползалась по небу, как незадолго перед этим проступила на моем теле.
– Смотрите! – снова охнул кто-то. – Что это с ним? Его тело меняется!
Я сам чувствовал это. Тот, кто во мне радовался возможности стать всемогущим, занимал место обычного меня. И я ничего не мог с этим поделать. Трещали кости, кожа лоскутами сползала с тела, ширилось лицо, давая место новому мне.
– Даже воскреснуть нормально не может, – заявил Марек. – Превращается в какого-то урода.
Я мысленно кивнул: все верно, боги бывают разными, и чаще совсем не прекрасными. Петр был редким исключением, а потому не ужился с нами.
Совсем скоро я воскресну, и Мареку это не понравится.
Им всем это очень не понравится.
Канун великого Трындеца
Небо накануне великого Трындеца баловало людей своими видами. Неделей ранее виды были сплошь чужими: посреди хмари открылось окно, в котором кольца Сатурна переливались всеми цветами радуги, точно эмблема гей-сообщества. А звезды вокруг колец складывались то в подобие улыбки (Брюс мог поклясться, что насмешливой), то образовывали гигантский глаз, подмигивающий жителям деревни. В другой раз из неба послышалось пение, и пожилая соседка Брюса, дырявая-калоша мисс Дятел, принялась уверять соседей, что это райское пение. Брюс промолчал, но после пения в доме скисло молоко и даже творог, поэтому насчет райского он не поверил: всем известно, что у ведьм глаз дурной, как и все прочее, так что голоса явно принадлежали кому-то из их вредного рода.
Однажды небо разверзлось ливнем из конфет. Вроде ничего необычного: все в поселке читали про рыбный дождь, который пролился нал Ланданом, но конфеты оказались неместными. Не в смысле изготовленными не в окрестностях деревушки, где жил Брюс, а в том, что на Земле подобные вообще не производили. Брюс был готов биться об заклад, что конфеты шоколадные с хрустящей вафельной начинкой. Зато сосед, старый-морж мистер Тюлень, утверждал, что внутри их чистый ром, а одноклассница Брюса, вечная-заноза-в-заднице Лиззи, клялась, будто у конфет земляничный вкус. Соглашались лишь в одном: конфеты во рту лопались, и пузырьки вызывали приятное брожение в животе, что, в свою очередь, вело