свеча догорала но чай не кончался
ручей измельчал но на четверть подрос
в нем месяц с тех пор как я задал вопрос
был горд управляющий горным именьем
заваривать чай благородным уменьем
а я из последних поддакивал сил
пока не забыли о чем я спросил
в краю куда тени отпущены наши
мы все персонажи из нежной гуаши
нам нет кроме плесени в мире угроз
где смерть не ответ но и жизнь не вопрос
он понял похоже что я из россии
но стол убирали и чай уносили
а мы тосковали в компании крыс
и каждый китайские палочки грыз
ландшафт с чайками
тишины прошу и тени я
где трава топорщит усики
линзы лопнули от чтения
запеклись мозги от музыки
знать дает себя старение
годы прожитые попусту
и такое настроение
как от опозданья к поезду
на бегу лоснится лысина
грудь с волосиками чахлыми
пот блестит на морде бисерно
серебрятся брови чайками
надо больше жить растительно
без вот этой вашей мистики
дубу голым быть простительно
если облетели листики
а не то стоишь тут в тапочках
с огурцом в зубах надкушенным
и вагон в прощальных лампочках
уезжает вместе с ужином
вечером
вносим светильники в дом собираем в саду котят
бедные крошки скоро стервятники прилетят
золото кость зола в сторожевых кострах
запах острее ночные цветы источают страх
меры не знали в вине прозевали за лютней страду
скудные злаки овина робость котят в саду
прошлый в желудках иссяк а ведь тучный был урожай
но не отвадить треклятых чем им ни угрожай
пал с погремушкой на горке ангел глухонемой
всех сосчитали цветы бы тоже созвать домой
первые сумерки смрада серые перья с небес
был я любимец с песней теперь я без
рухнул в сенях светильник всю опалил седину
в воздухе свист постепенные крылья гасят луну
лаковый глобус глаза подернут дырами тьмы
бедные наши котята бедные мы
женщина из которой улетели все птицы
ее нашли изубранной в шелка
вся в стилизованных чижах пижама
и пепельная в руслах слез щека
прощальному молчанью не мешала
еще над ней атласный полог вис
точнее даже паланкин не полог
созвездия обрушенные вниз
и поручни чей узкий путь недолог
нет лучше не об этом но тогда
окрестный стыд словами нарисуем
где жадно ждет опарышей толпа
и всех червей чей вид неописуем
ночное средоточие теней
из-под ресниц землистый выплеск пены
храм пустоты в котором нет теперь
крылатых горл что нам однажды пели
пока в руке притворный кубок тверд
в котором тризны отзвуки сольются
давайте пить за этот павший форт
и устоявшие что не сдаются
одна печаль в уме одна беда
что может быть душа утраты мнимой
не птицей человеческой была
а полуящерицей полурыбой
«в стороне где в замученных песнях…»
в стороне где в замученных песнях
славен главный гонитель пурги
пассажиры похожи на прежних
повстречавшихся раньше в пути
мимо тундра гробами горбата
вот и виснешь а спину прогни
на оконном ремне как когда-то
помнишь были такие ремни
и такая была суматоха
что в дверях защемило пальто
и авоську ты помнишь алеха
неужели забуду а то
что с мимозами ужаса гаже
чье-то чмо в габардине пришло
там сегодня не насрано даже
это марта восьмое число
там у женщин кровавые жилки
на цветной роговице видны
пассажирки пропущенной жизни
это март это месяц войны
повинуясь надсадному эху
ледяная по роже крупа
и куда же я господи еду
даже если не боже куда
«ночь в кирпичном горле колом…»
ночь в кирпичном горле колом
проходные дворы ходы
ртутно рдеют в глазной пролом
автоматы мертвой воды
ни души вокруг ни мента
ставни заперты на винты
в автоматах вода мертва
в ней зрачки твои не видны
где косили во рту траву
там из десен острей стерня
гуще алая соль во рву
чем в желудке глоток стекла
время мертвую воду пить
оловянную рыбу грызть
волочить свою немочь в нить
костяную расправив кисть
сколько страсти на сны ни трать
как ни вейся струя тонка
от ладони не отодрать
ни копейки ни пятака
клубок и прялка
это с брустверов блядь горсовета ракурс такой
чей портфель с недожеванной алгеброй мой или витин
это мать в гастроном на свиданье с потной толпой
но в отъезде отец моему отъезду не виден
опознал бы его если скоро внизу парад
по симметрии звезд и фуражки серого верха
если весело всем транспаранты вовсю парят
там висело сто лет миру мир и с подлинным верно
отслужившему миру сложившему в стог сердца
вместе с алгеброй всмятку и сразу отъезд отца
там где соки и воды висело что саду цвесть
и цвело бы как миленькое хули не поливали
там в портфеле карбид историчке страшная месть
и расплющенный гвоздь и заначенный рубль в пенале
мы и сами цвели словно грузди в саду таком
радиатор в подъезде для секса и двор с грачами
мы построили парусный как парфенон обком
чтобы господу было на чем отдыхать очами
то откусит от ночи господь то от дня отъест
то отлучка в булочную то вообще отъезд
я над городом висну не ведая отчего
золотая коса наотвес а душа в темнице
у меня в тылу на три четверти небо черно
если три с половиной четверти в единице
тут бывало с горынычем в парке один на один
после чмок царевну и вмиг обернется жабой
витязь в луже в дугу погляди лежит нелюдим
там где соки и воды но ведь не от них пожалуй
сколько раз во сне на косе вертикально вис
столько раз на постель в тоске опускался вниз
ты теперь как театр только сцена внутри тебя
но темно и куда ни сунься в занавес мордой
это кажется жизнью