чем лопату. С ними — вооружённый слуга и мальчишка-возчик, который держался за поводья, как за спасение.
Старший спешился не торопясь, оглядел двор так, будто уже мысленно поставил на нём печать.
— Хозяйка? — спросил он, хотя по глазам было видно: он уже решил, кто здесь хозяйка.
Наташа сделала шаг вперёд.
— Я, — сказала она. — Вы кто?
Он чуть улыбнулся.
— Я — мэтр Бертран. Управляющий делами сеньора де Лаваля на этих землях.
Шура рядом тихо прошептала:
— О, «мэтр». Это значит, сейчас будут вежливые угрозы.
Бертран сделал вид, что не услышал, хотя услышал прекрасно.
— Я приехал не с угрозами, — сказал он ровно. — Я приехал с решением.
Наташа не моргнула.
— Решение принято без меня? — уточнила она.
— Решения такого уровня не требуют согласия, — мягко сказал Бертран. — Они требуют исполнения.
Гийом чуть сдвинулся, становясь ближе. Наташа поймала это боковым зрением и внутренне отметила: правильно.
— Тогда говорите, что вы хотите, — сказала она. — И сразу — цену.
Бертран поднял брови.
— Вы прямолинейны. Не по-женски.
Шура фыркнула так громко, что молодой с чистыми манжетами нервно дёрнулся.
— «Не по-женски» — это у вас в голове, мэтр, — сказала Шура. — У нас тут всё по-человечески.
Бертран задержал на ней взгляд, потом снова обратился к Наташе:
— Сеньор согласен на фиксированный налог. Деньгами. Как вы и предлагали.
Наташа не показала облегчения. Она знала: если согласились быстро — значит, внутри уже приготовили другой крючок.
— Отлично, — сказала она. — Сумму?
Молодой с манжетами достал свёрнутый пергамент, развернул и начал читать. Цифры прозвучали как удар.
Шура присвистнула.
— Это не налог. Это попытка разорить.
Бертран спокойно пожал плечами.
— Это цена спокойствия.
Наташа медленно вдохнула, выдохнула.
— Это цена вашей жадности, — сказала она. — Спокойствие дешевле.
Бертран улыбнулся так, как улыбаются люди, которые считают спор пустой формальностью.
— Вы можете отказаться. Тогда сеньор пересмотрит своё… терпение.
Наташа кивнула.
— А вы можете согласиться на реальную сумму. Тогда сеньор получит деньги каждый год, без конфликтов, без расходов на людей и без риска потерять здесь всё в пожаре.
Молодой с манжетами побледнел, но Бертран остался спокоен.
— Вы угрожаете? — спросил он мягко.
— Я объясняю экономику, — так же мягко ответила Наташа. — Угрожают те, кто не умеет считать.
Шура тихо хмыкнула:
— Ну всё, ты его сейчас разденешь до трусов, Наташ.
Гийом молчал, но Наташа чувствовала: он готов вмешаться в любой момент. И это давало ей свободу быть жёсткой, не превращая жёсткость в истерику.
— Мы предлагаем сумму вдвое меньше, — сказала Наташа. — И право платить двумя частями: после сбора и после продажи. Это честно.
Бертран прищурился.
— Сеньор не любит торг.
— Сеньор любит выгоду, — спокойно ответила Наташа. — А выгода — это стабильность.
Пауза повисла тяжёлая. Бертран явно не ожидал, что женщина будет говорить с ним не «ой, как страшно», а как равный игрок.
— Вы уверены в себе, — сказал он наконец.
— Я уверена в своём хозяйстве, — ответила Наташа. — И в людях. А уверенность в себе — это только бонус.
Бертран повернулся к Гийому.
— А вы кто?
Гийом ответил ровно:
— Я — тот, кто следит, чтобы разговоры оставались разговорами.
Бертран чуть улыбнулся.
— Понятно.
Он снова посмотрел на Наташу.
— Я передам ваши условия. Но имейте в виду: если сеньор решит, что вы слишком… самостоятельны, он может потребовать от вас покорности в другой форме.
— В какой? — спросила Наташа.
Бертран не ответил сразу. Только сказал:
— Вы умная женщина. Догадаетесь.
И уехал, оставив после себя пыль и мерзкое ощущение, будто в дом занесли чужие пальцы.
Шура, как только ворота закрылись, выдохнула так, будто держала воздух всё время разговора.
— Вот теперь началось по-настоящему, — сказала она.
Наташа кивнула.
— Да. Теперь они будут искать, где мы мягкие.
— А мы мягкие? — прищурилась Шура.
Наташа посмотрела на свои руки — чистые, рабочие, молодые. Потом подняла глаза.
— Мы мягкие только там, где любим, — сказала она.
Гийом подошёл ближе. Его голос был тихим, но твёрдым:
— Я не позволю им трогать тебя через угрозы.
Наташа усмехнулась.
— Не надо «не позволю». Это звучит так, будто я вещь.
Он кивнул, принимая замечание.
— Тогда так: мы не дадим им трогать нас.
И в этом «мы» Наташа услышала то, чего ей не хватало всю жизнь: союз без поглощения.
Вечером, когда дом притих, она сидела у стола и считала, что можно быстро превратить в деньги, где взять сумму, если они не уступят, кого можно привлечь, кому доверять. В голове выстраивались цепочки — привычно, чётко.
Гийом подошёл сзади и положил ладони ей на плечи. Тепло его рук сняло часть напряжения, как снимают тяжёлую накидку.
— Ты снова ушла в расчёты, — сказал он.
— Потому что это спасает, — ответила она.
— А я? — спросил он тихо.
Наташа повернулась. Посмотрела в его глаза — спокойные, тёмные.
— Ты тоже, — сказала она честно.
И поцеловала его первой — коротко, но с таким чувством, будто ставила печать на собственном выборе.
За окном шёл ветер, пахло землёй и дымом. И где-то далеко уже двигалась чужая воля, которая считала, что может распоряжаться их жизнью.
Но теперь у Наташи было то, что делало её опасной для любого «мэтра Бертрана».
У неё был дом. Люди. Система.
И мужчина, который не просил её быть слабее ради его гордости.
Она подняла голову и снова взялась за расчёты.
Потому что любовь — любовью,
а свободу всегда приходится оплачивать.
Ночью Наташа проснулась резко, как от толчка. Не от звука — от мысли, которая вдруг встала на место, щёлкнув, как хорошо подогнанная деталь.
Она села на постели, прислушалась. Дом дышал ровно: где-то поскрипывали балки, за стеной негромко сопел кто-то из слуг, ветер лениво шевелил ставни. Гийом спал рядом, но не глубоко — она чувствовала это по его дыханию, по тому, как он почти сразу шевельнулся, когда она поднялась.
— Что? — спросил он тихо, не открывая глаз.
— Они не будут давить напрямую, — сказала она так же тихо. — Не сейчас.
Он повернул голову, посмотрел на неё внимательнее.
— Почему?
— Потому что
